— Давай дождёмся результатов этого киношного конкурса, Кэти. Это недолго, решение объявят в мае. Если я выиграю — я встану на ноги. Тогда мы поженимся. И вот тогда я познакомлюсь с твоим дядей, а он захочет познакомиться со мной. Я просто обязан выиграть.
— Я знаю, что ты выиграешь.
— Кроме того, старик Хейер не протянет больше месяца. Доктор сказал, что в любое время можно ждать второго удара и тогда всё будет кончено. Если это и не сведёт его в могилу, то из бюро уберёт наверняка.
— О, Питер, я не могу слышать, когда ты так говоришь. Ты не должен быть таким… таким ужасно эгоистичным.
— Прости, дорогая. Право… Да, полагаю, я эгоист. Как, впрочем, и всякий.
Он проводил много времени с Доминик. Доминик благодушно наблюдала за ним, словно в будущем он не представлял для неё никаких проблем. Казалось, она нашла его подходящим для роли полуслучайного спутника, чтобы скоротать вечерок-другой. Он думал, что нравится ей, и знал, что ничего хорошего это не сулит.
Он забывал временами, что она дочь Франкона, забывал обо всех причинах, побуждавших его хотеть её. Он не чувствовал необходимости в дополнительных стимулах. Он просто хотел её. Ему не нужны были причины, достаточно было и радостного волнения от её присутствия.
И всё же он чувствовал себя беспомощным перед ней. Он отказывался принять мысль, что какая-либо женщина может оставаться безразличной к нему. Но он не был уверен даже в её безразличии. Он ждал и пытался угадать её настроение, реагировать так, как, по его представлению, ей хотелось бы. Никакого ответа от неё он не получил.
Весенним вечером они вместе поехали на бал. Они танцевали, и он крепко прижимал её к себе. Он знал, что она заметила и поняла. Она не отодвинулась, а только смотрела на него неподвижным взглядом, в котором угадывалось почти ожидание. Когда они уходили, он подал ей шаль и задержал пальцы на её плечах. Она не шевельнулась, не спешила закутаться в шаль; она ждала, пока он сам не отвёл руки. Затем они вместе пошли вниз к такси.
Она молча сидела в углу такси; никогда прежде его присутствие не казалось ей достойным молчания. Она сидела, скрестив ноги, запахнувшись в шаль, медленно постукивая пальцами по колену. Он нежно сжал её руку. Она не сопротивлялась и не ответила, только перестала постукивать пальцами. Его губы коснулись её волос. Это не было поцелуем, просто он долго не отнимал губы от её волос.
Когда такси остановилось, он зашептал:
— Доминик… позволь мне подняться… на минуту…
— Да, — ответила она вяло и безразлично, это нисколько не походило на приглашение. Но она никогда не позволяла этого раньше. Он последовал за ней, и сердце его бешено колотилось.
Была доля секунды, когда она, войдя в квартиру, остановилась в ожидании. Он загляделся на неё — беспомощно, смущённо, сгорая от счастья. Он осознал эту паузу, только когда она снова двинулась, уходя от него в гостиную. Она села, раскинув руки по сторонам, в какой-то беззащитной позе. Глаза её были полузакрыты и пусты.
— Доминик, — зашептал он, — Доминик… как ты прелестна!..
Затем он оказался рядом с ней, бессвязно шепча:
— Доминик… Доминик, я люблю тебя… Не смейся надо мной. Пожалуйста, не смейся!.. Вся моя жизнь… всё, что пожелаешь… Разве ты не знаешь, как ты прекрасна?.. Доминик… я люблю тебя…
Он остановился, обнимая её и наклоняясь к её лицу, желая уловить какую-то реакцию, хотя бы сопротивление. Он не увидел ничего. В отчаянии он резко привлёк её к себе и поцеловал в губы.
Его руки разжались. Он выпустил её из объятий и, ошеломлённый, пристально посмотрел на её тело, откинувшееся в кресле.
То, что было, не было поцелуем, и в своих объятиях он держал не женщину. Он обнимал и целовал не живое существо. Губы её не двинулись в ответ на движение его губ, руки не шевельнулись, чтобы обнять его; в этом не было отвращения — отвращение он мог бы понять. Всё было так, словно он мог держать её вечно или бросить, поцеловать её снова или пойти дальше в удовлетворении своей страсти — а её тело этого бы не узнало, не заметило. Она смотрела не на него, а сквозь него. Увидев окурок, выпавший из пепельницы на столе рядом с ней, она двинула рукой и положила его обратно.
— Доминик, — неловко прошептал он, — разве ты не хотела, чтобы я тебя поцеловал?
— Хотела. — Она над ним не смеялась, она отвечала просто и беспомощно.
— Ты целовалась когда-нибудь раньше?
— Да. Много раз.
— И всегда вела себя так?
— Всегда. Точно так же.
— Почему ты хотела, чтобы я тебя поцеловал?
— Я хотела попробовать.
— Ты не человек, Доминик.
Она подняла голову, встала, и к ней снова вернулась чёткая точность движений. Он знал, что больше не услышит в её голосе простой доверчивой беспомощности, знал, что момент близости кончился, даже несмотря на то, что её слова, когда она заговорила, были более откровенными, чем всё, что она говорила раньше; но она произносила их так, будто ей было безразлично, в чём и кому она признаётся:
— Полагаю, я одна из тех уродов, о которых ты слышал, — совершенно фригидная женщина. Прости, Питер. Понимаешь? У тебя нет соперников, но и ты не претендент. Ты разочарован, дорогой?
