ЦАДОК. Я считаю, что ты должен следовать за своими богами, а мы – за Эль-Шаддаи.
УРИЭЛЬ. Но ты только что помогал мне уничтожить монумент в честь своего же бога.
ЦАДОК. Как ты думаешь, почему я это сделал?
УРИЭЛЬ. Из уважения к Баалу, который правит этим городом.
ЦАДОК. Я поражен. Неужели ты не понимаешь, что я сбросил эту мертвую скалу лишь потому, что она оскорбляет единого бога, который не нуждается в земном обиталище?
УРИЭЛЬ. То есть ты считаешь, что твой бог более велик, чем мой?
ЦАДОК. Я уважаю Баала… и такое же уважение я чувствую и к тебе. Мое уважение сродни тому, какое я испытываю к пожилой женщине, у которой девятнадцать внуков. Но не больше. Придет день, когда Баалу придется исчезнуть, потому что он всего лишь предмет. А Эль-Шаддаи будет жить вечно, ибо его нельзя назвать вещью.
УРИЭЛЬ. Значит, ты уверен в торжестве своего бога?
ЦАДОК. Конечно!
УРИЭЛЬ. И ты предполагаешь, что вы будете жить на этих полях… поколение за поколением. Со своим богом, ненавидящим моего?
ЦАДОК. Враждебность будет длиться недолго. Твои люди скоро станут моими, признав единого бога. И мы будем жить в мире.
УРИЭЛЬ. Но тем временем ты отказываешься разрешать своим людям поклоняться Баалу и Астарте? Ты отказываешь им в праве, как обычно, жить среди нас?
ЦАДОК. Я отказываюсь поощрять мерзости.
УРИЭЛЬ. Ты осмеливаешься так называть Баала и Астарту…
ЦАДОК. Для твоего народа они – настоящие боги. И он имеет право, как и в прошлом, поклоняться им. Но для моего народа эти обряды омерзительны.
УРИЭЛЬ. Это грубое слово.
ЦАДОК. Омерзительны.
Двое мужчин продолжали стоять на вершине в тени монумента Баала. Каждый из них отчаянно и тщетно пытался понять и принять логику другого собеседника. Между ними воцарился страх, ибо они поняли, как разительно отличаются друг от друга. А под ними простирались едва ли не самые лучшие земли в Ханаане и лежал один из самых благополучных городов. Конечно, при желании эти два мужественных и сильных человека могли превратить эти места в маленький рай на земле, и каждый из них понимал это. Цадок заговорил первым.
– Это очень богатые места, – тихо сказал он. – И ни одно дерево не приносит столько плодов, как твои.
– Твои люди очень трудолюбивы, – произнес Уриэль, полный желания уйти от опасной ситуации, в которой они только что очутились.
– Из всех земель, что мы видели, – продолжил Цадок, – эти самые лучшие. И мы надеемся, что тут будут жить многие поколения наших потомков.
Это был жест примирения, и Уриэль ответил на него классическими словами компромисса:
– Я уверен, что мы сможем обо всем договориться между собой.
С первого взгляда он был прав. В начале своей истории и хананеи и ибри поклонялись одному и тому же богу Элу, который воплощал собой незримое могущество, но с самого начала оба народа относились к нему по-разному. Хананеи постоянно сводили на нет его качества всеобщности. Будучи горожанами, они сделали Эла своей собственностью, и теперь он обитал в пределах городских стен; они превратили его в Баала, Астарту и множество богов поменьше. Похоже, они были полны решимости опустить его до своего собственного уровня, до уровня личного знакомства и поручить ему самые разные обязанности, чтобы его мощь иссякла. Ибри же, с другой стороны, начав с поклонения тому же богу с теми же атрибутами, освободили его от слишком личностных черточек, положив начало процессу, в результате которого и появился незримый бесконечный бог с беспредельной мощью. И за годы, что ибри провели в пустыне, каждое его преображение лишь усиливало абстрактное могущество Эла. Они называли его Элохимом, воплощением всех богов, или Элионом, самым высочайшим, или же Эль-Шаддаи, всемогущим божеством.
Вскоре они окончательно отказались от имени Эла и вообще перестали называть бога по имени, оставив для него таинственное и непроизносимое сочетание звуков YHWH. Теперь он полностью преобразился. Но позднейшие поколения ибри отказались от такого чрезмерного обожествления и снова вернули ему имя – Бог.
В этом и состояла трагедия Ханаана. Он встретился с ибри, когда оба народа оказались на перекрестке истории: хананеи принижали концепцию бога, а ибри возносили ее. Конфликту между этими двумя философиями предстояло длиться более тысячи лет, и много раз казалось, что приходит торжество Баала хананеев.
Цадок принял компромисс, предложенный правителем Уриэлем.
– Мы будем уважать Баала, – согласился он. – Но ты должен предупредить своих храмовых проституток, чтобы они больше не привечали наших людей.
– Я скажу им, – пообещал Уриэль, – но и ты должен помнить что именно этот обычай дал нам те богатства, что ты видишь внизу. Когда твои люди начнут чуть лучше разбираться в искусстве обработки земли, они поймут необходимость жриц и сами будут настаивать на поклонении им.
