Цадок тоже был доволен. К концу дня он собрал свой народ перед маленьким красным шатром, который его сыновья уже успели поставить под дубом, и обратился к сотням людей, еще покрытых дорожной пылью:
– Эль-Шаддаи, как и обещал, привел нас в эти места. Отныне нам предстоит жить на этих полях и холмах, но не мы завоевали эти места. Эль-Шаддаи сделал это для нас, и ему мы приносим наши благодарения.
Он приказал сыновьям привести белого барана, самого лучшего из всего гурта, и, когда сопротивляющееся животное притащили к святилищу, старик, пустив в ход острый каменный нож, принес жертву во славу единого бога. Из могучих гнутых рогов сделают трубы, которые впредь будут созывать ибри в это место на молитву. Из шерсти барана соткут черно-белые молитвенные покрывала, которые потом в память этого дня лягут на жертвенник, а кровь, которая сейчас капает с алтаря, станет теми узами, которые навечно объединят всех ибри перед богом – именно их он избрал для обитания в этой прекрасной земле. Это был момент исступленного преклонения, и голос Цадока возвысился до крика:
– Эль-Шаддаи, ты, кто в горних высях, ты, кто в бурях, мы вверяем себя в твои руки. Учи нас и веди по тем тропам, которыми нам суждено пройти! – И он простерся перед алтарем, ожидая указаний. Но их не последовало.
Неприятности начались из-за того, чего ни Цадок, ни Уриэль не могли предвидеть. Много поколений мудрецы клана Цадока почитали Эль-Шаддаи, понимая, что, пусть даже египтяне и хананеи могут видеть своих богов, Эль-Шаддаи невидим и у него нет какого-то особого места обитания. Патриархи ибри недвусмысленно поддерживали и развивали эту концепцию, которую принимали мудрецы клана, но среднему ибри, который не был философом и не углублялся в теорию, было трудно представить себе бога, который нигде не живет и даже не имеет телесного воплощения. Такие люди были готовы согласиться с Цадоком, что их бог не живет вон на той горе – она виднелась вдали, – но подозревали, что он обитает на соседней вершине, и, говоря это, они представляли себе старца с белоснежной бородой, живущего под пологом роскошного шатра, которого они когда-нибудь смогут увидеть и прикоснуться к нему. Если спросить их, они бы ответили, что, как им кажется, Эль-Шаддаи очень походит на их отца Цадока, но у него борода длиннее, голос громче, а взгляд проницательнее.
По мере того как эти простодушные ибри устраивались под стенами города, им все чаще попадались на глаза процессии хананеев, которые, выйдя из главных ворот, поднимались на гору, что лежала к северу от Макора, направляясь к ее вершине, где обитал Баал. Они видели ту радость, с которой люди спешили на встречу со своим богом. И ибри стали потихоньку, шаг за шагом привыкать к мысли, что Баал, который конечно же живет на горе, и Эль-Шаддаи, о котором говорят нечто подобное, должны иметь что-то общее. Сначала осторожно, а потом открыто они начали подниматься по тропе к месту обитания Баала, где нашли вознесенный на самую вершину монолит. Это был понятный для них, осязаемый материальный предмет, и после долгих поисков на горе группа мужчин-ибри нашла высокий камень таких же размеров, что и у Баала. И как-то беззвездной ночью они с трудом втащили его на вершину горы, где установили недалеко от обиталища Баала.
Но еще до того, как Цадок и Уриэль услышали об этом неожиданном развитии событий – оно обеспокоило и того и другого, – более насущная проблема потребовала немедленного разрешения. Как-то через Макор проходили три девушки-ибри с кувшинами для воды. Они услышали шум толпы, и с главной улицы их увлекли к маленькому храму, возвышавшемуся над тем местом, где когда-то стояли четыре монолита. Храм был посвящен Астарте, и перед его воротами танцевал обнаженный юноша. Девушки-ибри никогда не видели ничего подобного. В конце этого эротического представления по ступеням храма взбежала какая-то женщина и, сбросив одежду, страстно обняла его, а он под аплодисменты толпы увлек ее в глубину маленького храма. Девушки ничего не рассказали Цадоку, но у лагерных костров пошли приглушенные перешептывания и дискуссии, так что на следующий день сыновья Цадока Эфер и Ибша отправились в город посмотреть такое же представление, – но на этот раз танцевала женщина, которая наконец выбрала себе спутника из похотливой толпы.
– Что тут происходит? – спросил Эфер, и ему объяснили:
– Священный обряд, чтобы росли наши семена.
– А любой ли может…
– Если ты возделываешь землю.
Хананей провел двух ибри к воротам храма, постучал в них и сказал симпатичной молодой девушке, открывшей их:
– Эти двое – землепашцы. Они хотят помолиться.
И она одарила Эфера тем опытом, который помог разобраться в событиях этого лета.
