– Он полон ярости, – задыхаясь, рассказывали они, – и пасть его полна пламени, куда кидают маленьких детей, а мужчины и женщины в это время голыми танцуют перед ним.
– Детей? – с трясущимися руками переспросил Цадок. Он слышал о таком боге, еще когда его люди шли на север.
– И в завершение танца женщины, такие, как мы, кидаются обнимать мужчин-проституток, а их мужья уходят в темные помещения с поститутками-женщинами.
Цадок отпрянул, когда водоносицы завершили свой рассказ:
– И там сейчас много наших ибри, которые приносят жертвы чужим богам.
– Мерзость! – вскричал Цадок, снова произнеся это ужасное слово, которое пугало его – но, произнесенное, его уже нельзя было взять назад. Покинув свой шатер, он много часов бродил в одиночестве, пока не сгустилась ночь, и из-за городских стен до него доносились звуки бурного веселья и грохот барабанов. Он видел дым от костров. Но после полуночи, когда он, еле волоча ноги от усталости, забрел в оливковую рощу, он почувствовал присутствие существа, которое обратилось к нему из-за ствола дерева, и услышал мягкий голос:
– Это ведь ты произнес, Цадок: «Этот город – воплощение мерзости».
– Что мне делать?
– Это было твое слово. И теперь ты за него отвечаешь.
– Но что же я должен делать?
– Мерзость должна исчезнуть.
– Этот город, эти стены?
– Мерзость должна быть уничтожена.
Цадок опустился на колени перед этим голосом, преклонившись перед оливковым деревом, чтобы скрыть искаженное ужасом выражение лица, и, стоя в этом смиренном положении, заговорил о сотрясающей его жалости к обреченным обитателям города.
– Если я смогу устранить эту мерзость, – взмолился он к своему богу, – будет ли спасен город?
– Он будет спасен, – с состраданием ответил бог, – и все его камни останутся на месте.
– Да будет воля твоя, Эль-Шаддаи, – вздохнул старик, и вокруг него воцарилась тишина.
Ни с кем не советуясь, патриарх завернулся в плащ, взял свой посох и двинулся через ночь. Сердце его горело любовью к людям, которых он собрался спасти. Он постучал посохом в городские ворота и крикнул: «Просыпайтесь, и будете спасены!» – но стража не позволила ему войти в город. Он снова заколотил посохом, крича: «Я должен спешно увидеть правителя!» – и Уриэль очнулся от сна. Когда он посмотрел в прорезь бойницы, то увидел, что этим посланником был его соратник Цадок, и крикнул страже: «Впустите его!»
Как жених, спешащий к своей суженой, старик ворвался в покои правителя и закричал:
– Уриэль, Макор может быть спасен!
Сонный хананей почесал бороду и спросил:
– О чем ты говоришь, старик?
– Ты должен всего лишь положить конец этим гнусностям!
– Каким именно?
Задыхаясь от радости, старик объяснил:
– Ты должен уничтожить храм Астарты и огненного бога. – И затем великодушно добавил: – Вы можете и дальше почитать Баала, но должны признать верховенство Эль-Шаддаи.
В его глазах горел тот фанатичный огонь, на который Уриэль обратил внимание еще при первой их встрече.
Уриэль сел.
– Раньше ты этого никогда не требовал.
– Направь этот греховный город на путь истинного бога, – не слушая собеседника, высокопарно потребовал ибри.
Рахаб проснулась от звуков их голосов и вошла в комнату. На ней была ночная сорочка.
– Что говорит этот старый кочевник? – спросила она.
Цадок почтительно приветствовал ее, словно она была любимой дочерью.
– Уговори своего мужа склониться перед волей Эль-Шаддаи.
– Что тут за сумасшествие? – обратилась она к изумленному мужу.
– Макор может быть спасен, – взволнованно объяснил Цадок, – если вы положите конец храмовой проституции и перестанете скармливать детей огненному богу.
Рахаб расхохоталась.
– Это не проституция, – сказала она. – Те девушки – жрицы. Твоя собственная дочь Леа сама посылала Зибеона возлежать с ними, так же как я посылала Уриэля, когда была беременной. Чтобы легче прошли роды. Эти обряды, старик, необходимы, и у твоей дочери здравого смысла больше, чем у тебя.
Цадок не слышал слов Рахаб. Он был в таком возбуждении после предложения Эль-Шаддаи спасти Макор, что ожидал от других точно такой же реакции, но, когда та не последовала, он растерялся. И прежде, чем он успел отреагировать на упоминание имени его дочери, к ним присоединился Зибеон, приведя с собой Леа. Когда девушка увидела своего отца с растрепанной бородой, растерянного и постаревшего, она, полная сочувствия, кинулась к нему и принялась целовать, но тут до него дошел смысл слов Рахаб, и, посохом отгородившись от нее, он спросил:
– Ты посылала своего мужа к проституткам?
– Я ходил в храм, – ответил Зибеон, – чтобы при родах оберечь твою дочь.
Патриарх с жалостью посмотрел на своего зятя и сказал:
– Ты совершил гнусность.
– Но ты согласился, что у меня есть право свободно поклоняться Астарте, – запротестовал тот.
И тут вмешалась Леа:
– Это я сама попросила его. Ради меня.
Голос Леа, произнесший эти слова, изумил старика, и он наклонился, всматриваясь ей в лицо. Страшная мысль пришла ему в голову.
– Леа, – спросил он, – ты тоже предлагала себя мужчинам-проституткам и так же отдавалась им?
– Да, – бесстыдно ответила дочь. – Так женщины Макора поклоняются богине.
