Керит испытывала более сложные чувства. Причиной их были частично сами песни, но большей частью – ее глубоко пережитый личный опыт. Что же до песен, она по-прежнему с благодарностью слушала, как в них говорилось о Яхве как о боге, которому свойственны и суровость, и лиричность, и веселье. Сама же она еще до появления Гершома была во власти очистительного духовного переживания, которое и в последующие века испытывали многие в Израиле, потому что разочарования и трудности жизни вызывали у мужчин и женщин желание опереться на какую-то мощную силу. И Керит почти безоговорочно решила, что эта сила не может помочь ни одному человеку, который поклоняется двум различным богам: не может быть одновременно Яхве и Баала. Рассудок подсказывал ей, что близится время принять единое божество, которое воплотит в себе всех богов помельче, и она мечтала о слиянии с этим всеобъемлющим божеством. Лично она давно уже отвергла Баала и теперь чувствовала, что готова презреть тех, кто отказывался поступать подобным образом, но эти мысли она пока лелеяла в себе. На них в меньшей степени сказывалась ее тяга к Иерусалиму, но сами они куда больше способствовали этой ее тяге. Она понимала, что Макор – всего лишь поселение на границе, в котором имеет значение лишь то, чего можно коснуться: стены, давильные прессы для оливок, чаны красилен, и было только логично, что город продолжал держаться за таких бытовых и практичных богов, как Баал. Но она глубоко верила, что в Иерусалиме идеи куда важнее, чем вещи, – взаимоотношения бога и людей, справедливость, суть поклонения божеству, – и она не сомневалась, что в Иерусалиме должно быть много тех, кто думает так, как она.
И тут появился Гершом. С пустыми руками, неся с собой из прошлой жизни лишь обвинение в убийстве, он простыми словами песен, которые звучали и в сумраке комнат с белыми стенами, и на узких улочках города, говорил, что все, о чем она мечтает, – все это правда. Что есть единый бог безграничной мощи, который вселяет радость в человеческие сердца и дарует безопасность народам. Более шести лет Керит готовилась к встрече с этой семиструнной лирой, и ее музыка отдавалась в сердце, словно оно стало гулкой пещерой, выдолбленной специально для этих мелодий. За те долгие дни, что она провела в разговорах с изгнанником, она ни разу не позволила ему даже прикоснуться к себе, и, когда он уходил, у нее не возникало такого желания. Он принес ей послание с гор, но посланников полагалось не заключать в объятия, а всего лишь слушать их. Он сразу же понял Керит в те первые минуты, когда она принесла ему еду в храм: она – женщина, тоскующая по высшим мирам, по умным словам песен; в Макоре она ведет унизительное существование, привязанная к унылому синкретизму обрядов Яхве и поклонению Баалу. Он проникся к ней уважением и с радостью пел для нее, потому что она жадно воспринимала каждое его слово.
Что же до его личной жизни, то он занимал маленькую грязную комнатку на задах лавки, торгующей шерстью. Работал он столько, сколько хотел, но все же на жизнь ему хватало. Ел он от случая к случаю, а пил то, что мог выпросить или украсть в винной лавке. Среди городских девушек-рабынь было несколько, кто с удовольствием ублажал его, и он стал непревзойденным специалистом по лазанью на стены. Стоило ему обзавестись мелкими серебряными монетами, как он вручал их стражникам у ворот, чтобы те успевали предупредить его, если братья убитого попытаются застать его врасплох прежде, чем он успеет добраться до рогов алтаря. В каком бы месте Макора он ни был, в ожидании того дня, когда ему снова придется искать убежища, Гершом всегда намечал кратчайший путь к храму.
В месяце Зиве четвертого года шахтных работ – когда в долинах расцветал чертополох, а на болотистых берегах – желтые тюльпаны, когда журавли улетали на север, а пернатые пожиратели пчел порхали меж красных маков – Удод и Мешаб добрались до каменоломни и выбрали шесть каменных блоков длиной по восемнадцать футов. На концах они были обколоты, словно сваи для строительства какого-то огромного храма. Отряженные ими многочисленные команды рабов притащили эти шесть монолитов к источнику, и, пока шла их транспортировка, остальные рабы очищали туннели от строительного мусора, который предстояло в последний раз свалить у источника. Система водоснабжения теперь была полностью готова, если не считать последней работы, к которой Удод готовился приступить. Источнику предстояло исчезнуть под такой каменной толщей, что никто из захватчиков не мог бы найти его и тем более вскрыть.
