– Он был настоящим человеком. В темноте он строил туннель Давида, чтобы спасти твой город, царь. И когда мой муж был в отлучке, именно моавитянин оберегал меня. Получив свободу от рабства, он остался с нами, чтобы завершить царский туннель. Мешаб был человеком, которого я со слезами буду вспоминать всю оставшуюся жизнь.
Эти простые слова было именно то, что царь и хотел услышать, – панегирик отважному воину и хорошему человеку.
– Сядь по правую руку от меня. – И она заняла место, на котором часто сидела в последние годы жизни царя. И Давид сказал ей: – Моавитянин был отважен в бою, а я убил его. Он мужественно защищал своих богов, а я приказал его предать смерти. Что я сотворил сегодня?
Старый седой человек сидел, раскачиваясь, между двух женщин, которые оберегали его, и наконец он сказал Ависаге: «Дай мне киннор». Но когда она принесла ему инструмент, на котором он много лет назад играл перед царем Саулом, Давид не стал играть в обычном смысле слова, как только что Гершом. Он позволил своим усталым пальцам коснуться струн и стал рассеянно перебирать их, извлекая беспорядочные, нестройные звуки, но, когда звучащая в нем музыка стала обретать форму, неслышимую для всех прочих, он запел псалом, который сочинил много лет назад и который часто вспоминал в эти свои последние годы.
Он продолжал сетования о человеческих слабостях. Он говорил о тех страданиях и муках, которые в изобилии преподносила царю его бурная жизнь, и эти четверо, что сидели в комнате, эта странная четверка, которая собралась для общения с Яхве, – седой царь, который и соблазнял женщин, и убивал мужчин, совершенная в своей красоте девочка, которая была цинично отобрана, чтобы давать утешение старику и делить с ним ложе, верная жена, которая пошла на предательство одного из самых лучших и искренних людей в Израиле, и странник, преступления которого так и оставались неизвестными, – в эту ночь четверо взыскующих Яхве представляли будущие поколения мира, которые так же будут ждать ответа на свои мольбы, как они ждали их сейчас. Иудаизм, унаследованный царем Давидом, часто представал холодной религией, негибкой и полной запретов. Но ее спасали такие вот взрывы человеческих страстей, которые сейчас вырвались у царя Давида и которые потрясали Гершома, когда он бродил в горах. Где-то далеко был неразличимый Яхве, а здесь, в этой белой комнате, человеческое сердце близилось к концу отпущенных ему семидесяти лет, – но между ними двоими шел страстный диалог, выраженный в песне:
Так Давид изливал свои мучения, и слушатели в ночи принимали душераздирающие страдания старого и мстительного царя, как свои собственные. И так же, как незыблемые законы, его плач стал частью иудаизма.. Керит так больше и не видела Удода. Эту ночь она провела в лачуге торговца шерстью, а утром, когда царская процессия двинулась на юг к Мегиддо, а потом к Иерусалиму, она потерялась где-то в толпе. Впереди ре ждал город, который она решила увидеть. Удивительно преобразился в Иерусалиме Гершом-изгнанник. Став хранителем царской музыки, он приказал занести на глиняные таблички многие из поэм, сочиненных царем, и собрал их. В этой коллекции оказалась далеко не одна вещь из написанных Гершомом. Со временем они стали литургиями иудаизма; их пели в пресвитерианских церквах Шотландии; они стали гимнами в Австралии и церковной музыкой в Южной Африке; их пели на самые разные лады в самых разных религиях, ибо, где бы ни произносились эти слова, они всюду были одним и тем же – голосом человека, взывающего к своему богу, потому что Гершом был певцом, человеком, умеющим складывать слова должным образом, и им была суждена вечная жизнь.
