Удоду досталась совершенно иная судьба. Когда царь Давид, не уделив внимания туннелю, отбывал в Иерусалим, строитель с разбитым сердцем вскарабкался на городскую стену, подобно фермеру с окрестных полей или покрытому желтыми пятнами финикийцу из красильни. Он затесался в толпу, которая громкими криками желала великому царю доброго пути. Удод тщетно пытался разглядеть Керит, но она так и не появилась. Не увидел он ни царя, ни Ависагу, ни Гершома: все четверо исчезли из его жизни, как призраки, которые приходят зимними ночами вселять страхи и исчезают с рассветом.
Какое-то время он не мог понять – существуют ли они рядом или уже исчезли. Правитель, помня, что Удод обвинил царя в смерти моавитянина, отказывался с ним разговаривать. Его строителей-рабов забрали в Иерусалим, и никаких важных поручений он больше не получал. Горожане, вспоминая историю, как его жена убежала с Гершомом, сочиняли баллады об этой любовной истории, добавляя намеки на историю с генералом Амрамом, так что одна из самых интересных и непростых женщин, что жили в Макоре, превратилась в обыкновенную шлюху, и порой Удод слышал, как посетители винной лавки распевают о ней и в его присутствии.
– Они ничего не понимают, – бормотал он про себя. Удод оставался в доме у шахты вместе с двоими детьми, которым предстояло продолжить в будущих поколениях род семьи Ура, но они не проявляли никакого интереса к шахте, по которой постоянно, год за годом спускались и поднимались женщины, доставляя в город свежую воду из укрытого источника. За время жизни Удода оборонительная система города – благодаря его строительному гению – не подвергалась испытаниям, так что горожанам не пришлось на деле проверить блистательность его замысла. Теперь они воспринимали и источник, и городские стены как сами собой разумеющиеся вещи, и по мере того, как Удод старел, они видели в нем лишь забавного маленького человечка, который бродит по городу, засовывая голову во все дырки, и ничего в них не находит.
– Ни у кого в городе нет более подходящего имени, чем у Удода, – говорили они, и с годами он в их глазах становился все забавнее: коренастый маленький человечек без жены, без работы, почти без друзей. Когда царем стал Соломон и в Иерусалиме развернулось большое строительство, ради которого корабли то и дело курсировали между Акко и Тиром, Удод еще питал иллюзии, что его скоро пригласят в столицу, чтобы он мог способствовать ее великолепию, но в прекрасном городе никто не знал его имени, и к нему так и не обратились.
Когда Удод совсем постарел, он исчез на какое-то время, и его дети, не испытывавшие к нему любви, предполагали или, может, даже надеялись, что он где-то скончался. Но он скрылся в глубине туннеля, этого безукоризненного творения инженерной мысли, замысел которого созрел лишь у него одного. С собой он взял лишь молоток, долото и небольшие деревянные подмостки. Стоя на них, он несколько дней работал под самым сводом туннеля. Молодые женщины, проходившие внизу, приносили ему скромную еду и пытались понять, что он там делает.
– Неужто крыша падает? – интересовались они.
– Наверно, мыши-полевки прогрызли дыры, – поддразнивали они его, не подозревая, что имеют дело с человеком, который построил туннель Давида.
Удод отмалчивался, продолжая долбить камень. Подмостки он завесил одеялом, чтобы осколки не падали на головы женщин, которые продолжали терпеливо ходить к источнику и обратно. Наконец он закончил работу, и, хотя теперь его больше ничто не волновало, он в последний раз прошелся по своему великолепному сооружению. Огромные глыбы камня над источником крест-накрест перекрывали его, защищая от любого вторжения, и в этом положении им предстояло оставаться вросшими в землю три тысячи лет. Глубокие древние пещеры были запечатаны и скрыты. В самом же источнике продолжала в безопасности плескаться холодная и чистая вода, и она в изобилии поила людей. От нее к шахте плавно поднимался чистый, ухоженный туннель, откуда вели наверх к солнечному свету две красивые винтовые лестницы.
Когда Удод в последний раз поднялся из шахты, он, миновав сторожевые ворота, пошел на кладбище, рядом с которым много лет назад похоронил Мешаба Моавитянина, когда никто не осмелился притронуться к нему. Он присел рядом с могилой, вспоминая светлые дни их дружбы, когда они работали бок о бок. Может, это было единственное, что еще осталось у него в памяти. Стоял весенний день, и он решил подняться на гору, где обитал Баал, – ему захотелось еще раз припасть к своему старому богу. Но туда вела крутая тропа, и, когда Удод поднялся с могилы моавитянина, его охватило внезапное головокружение. Он почувствовал, что смерть рядом, и снова сел.
– Яхве всемогущий, – взмолился Удод, – прими меня в конце дней моих. – И с этими словами он умер.
