Сначала Иехубабел отказывался смотреть на выход атлетов, но, когда он услышал одобрительные выкрики в честь своего сына, ему пришлось поднять глаза. Сын стоял неподалеку от него, спокойный и сказочно красивый юноша; его тело, слегка растертое маслом, блестело. Сначала Иехубабел не понял, почему жители Макора аплодируют ему, но тут лекарь Затту, которого могли в любой момент засечь до смерти за то, что он посвятил своего сына YHWH, толкнул Иехубабела в бок и показал на результат операции. Тот изумленно воззрился на неопровержимое свидетельство позора своего отпрыска. Его настолько потряс поступок Менелая, что он закрыл руками лицо, и, пока толпа повторяла имя его сына, Иехубабел слышал слова YHWH, которые он сам издавна повторял: «Необрезанный же мужеского пола, который не обрежет крайней плоти своей, истребится душа та из народа своего, ибо он нарушил завет Мой». Слова эти прозвучали для него приказом. Сорвавшись с места, он схватил палку сидевшего рядом с ним калеки и ее тяжелым набалдашником с такой силой нанес удар сыну, что тот рухнул на землю. И нанес еще четыре сокрушительных удара, которые размозжили ему череп. Затем с громким криком «Обет! Обет!» он выбежал из гимнасиума и, не останавливаясь, кинулся к главным воротам, продолжая кричать «Обет! Обет!».
Как и предполагалось, он скрылся в болотных зарослях, а ночью к нему присоединились еще несколько евреев. Нескольким старейшинам еврейской общины удалось выбраться из гимнасиума. Остальные, не столь значительные, услышав яростные крики, на веревках спустились с городских стен. Без сомнения, были и другие, покинувшие город, которые еще не присоединились к беглецам. Жену Иехубабела не успели вовремя предупредить, и ее засекли бичами до смерти. Но Затту, его жена Анат и их сын спаслись.
Они представляли собой жалкое зрелище – горстка безоружных евреев, которые скрывались в болотах, не имея при себе ни крошки еды, ни капли воды, возглавляемые человеком, который только что убил своего сына. Они слышали, как шумно шлепали по грязи греческие солдаты, которые разыскивали их, они слышали каждое из слов на койне, которыми обменивались солдаты, проходя мимо, но в сумерках звуки стихли, и их оставили в покое. Когда они убедились, что преследователи ушли, Иехубабел собрал всех на молитву, а затем, не прибегая к своим занудным поговоркам и общим словам, сказал:
– Адонай, сегодня мы вручаем свои жизни в твои руки. Мы ничто и никто. Мы жалкая растерянная группа евреев, у которых нет ни пищи, ни оружия. Но мы не сомневаемся, что одержим верх над тем сумасшедшим, который осмелился назвать себя Словом Божьим. Адонай, дай знать, что мы должны делать.
Молитва эта дала кучке евреев такое полное ощущение положения, в котором они очутились, что никто не произнес ни слова. Все прижались друг к другу и в тишине болота снова услышали плеск и чей-то тихий шепот.
– Солдаты возвращаются, – сказал Иехубабел и снова вознес молитву: – Адонай, если греки сегодня схватят нас, дай нам умереть от твоей руки.
Преследователи приблизились и могли бы пройти мимо, но тут начал плакать ребенок Затту, выдав их, и удаляющиеся звуки двинулись в их сторону. Над болотом повис ужас, и тут чей-то голос прошептал на иврите:
– Иехубабел! Мы знаем, что вы здесь. Объявись, потому что мы в болотах уже шестой день. По всему Израилю евреи восстали против своих угнетателей. В Иерусалиме. В Модиине. В Бет-Хороне.
Никто не произнес ни слова. Это могла быть ловушка, устроенная хитрыми греками, но, полный такого отчаяния, которого он не знал никогда раньше, Иехубабел хотел поверить, что это в самом деле так. Он хотел поверить, что жалкие остатки его земляков – не единственные, кто скрывается в этом болоте. И тут снова раздался голос:
– Иехубабел, мы знаем, что вы здесь. Если вы ревнители закона, если вы соблюдаете обет, выходите к нам, потому что мы не жалкий сброд. Мы воинство Иуды Маккавея.
