– Какой ты упрямый римлянин! Я-то думала, что предмет твоей вечной гордости – это Иерусалимский храм. Даже мы, евреи, не можем не признать, что Ирод сотворил настоящее чудо.
Я никогда не говорил с женой на эти темы, но смерть стояла у нас за спиной, и теперь не было никаких убедительных причин скрывать свои мысли, так что я сказал:
– Этот храм я выкинул из памяти. Для меня он не существует.
– Почему? – вскричала Шеломит, ибо она, как и все евреи, питала глубокую привязанность к этому древнему строению.
– Я давно подозревал, что рано или поздно Риму придется разрушить этот храм.
– Но почему?
– Потому что императорский Рим и этот храм не могут существовать вместе в пределах одной империи.
– Тимон! Ты, как и царь, несешь бред. Рим – это одно. Он лежит за океаном, он полон могущества, а храм существует в совершенно ином мире. И ему существовать вечно.
– Я тоже так считал.
– Что же заставило тебя передумать?
– Ты не была в Иерусалиме, когда вероучители заставляли молодых людей свергать деревянных орлов.
– Ты мне об этом рассказывал, – ответила
– Ты вспоминаешь, как они летели вниз, – сказал я, – а вот я помню людей, которых сжигали живьем. Мы поставили перед храмом пять столбов, навалили на каменные плиты огромные кучи ветвей, на которые и взошли приговоренные. Солдаты Ирода… они всегда были готовы выполнить любой приказ… разожгли костры, и мы были готовы услышать крики страданий…
– Что же произошло?
– Пламя разгоралось неравномерно, но, когда его языки стали лизать лица обреченных, одно за другим, люди, сгоравшие заживо, с последним вздохом выкрикивали слова: «Слушай, о Израиль, Господь наш Бог, Господь един!»
– Что еще может сказать человек в такой момент?
Я посмотрел на Шеломит, на женщину, ближе которой у меня не было никого в жизни, и осознал, насколько глубоко я понимаю ее. Должно быть, она тоже это почувствовала, потому что тихо сказала:
– Завтра или на другой день, когда прибудет посланник и солдаты направятся убивать нас, ты будешь думать о Риме, и об Августе, и о тех далеких зданиях, которые ты строил. Ты даже успеешь взглянуть на Аугустиану по ту сторону дороги и увидеть, как над ней померкнет этот чудный свет. Тимон, я так любила тебя. Ты всегда был таким смелым, таким стойким. – Она заплакала, не сдерживая рыданий. По ее щекам текли обильные слезы. Они капали ей на колени.
Шеломит взяла один из сосудов для духов и стала ловить губами слезы, чтобы они капали в бутылочку. Издав нервный смешок, она сказала: – У нас с тобой все было – запахи жизни, слез и розовых кустов, весенние запахи оливковых деревьев. И эти ароматы не покидали меня с первого дня нашей встречи. – Поставив флакон на поднос и подавив слезы, она продолжила эти размышления: – Умирая, ты будешь видеть перед собой строения этого мира, а я буду шептать: "Слушай, о Израиль, Господь наш Бог, Господь един». И вся армия Ирода, все его костры не смогут заглушить эти слова.
– Вот почему я и говорю, что храму предстоит быть разрушенным. Рим предложил вам стать частью этого большого мира. Но вы в своей упрямой гордости отвергли его, не в силах расстаться со своим храмом.
– Неужели ему суждено исчезнуть? – всплакнула она, но мы настолько устали от этих разговоров, что я оставил ее у самодельного туалетного столика, чтобы она кончила приводить себя в порядок, и пошел к выходу из храма, где стража только ждала приказа прикончить нас.
Двое из них были египтянами, а двое германцами, и я спросил у них, как они оказались на службе у Ирода. Египтян подарил ему Цезарь Август, когда разгромил Клеопатру, а германцы попали в Иудею как рабы, но, используя предоставлявшиеся возможности, возвысились До определенного положения в армии.
– Сколько евреев вы перебили? – спросил я у них.
Они пожали плечами.
– Мы делали то, что нам приказывали, – ответили они.
– И все же, как много? – продолжал настаивать я. – Мы не вели никаких войн с чужаками, так что вы имели дело только с евреями, так сколько же, по вашему мнению?
Они стали вспоминать различные походы на Иерусалим, когда там возникали волнения, вторжения в Самарию еще до того, как та стала называться Себастой, и мятежи в Газе. Цифры постепенно росли, пока не выяснилось, что эти четверо обыкновенных солдат, действуя в различных местах, отправили на тот свет не менее тысячи видных евреев.
– А когда придет приказ убить мою жену и меня… неужели вы не задумаетесь, в чем дело?
– Нам отдают приказы, и мы их исполняем, – ответил один из германцев. На левом бедре его привычно висел острый, наводящий страх меч.
– Но вы же знаете, что Ирод сошел с ума.
– Не смей осуждать царя, – предупредил меня один из солдат.
– Он же мертв. Мы всего лишь ждем подтверждения.
– Вам бы пожелать ему долгой жизни, – на ломаном греческом возразил один из германцев.
– Вы не ответили на мой вопрос. Чего ради вам подчиняться приказам покойника?
