Игал со стены, прячась от взглядов римских часовых, всматривался в темноту, заполняющую вади. Он не знал, в каком месте вздыбится земля, и с трудом разглядел во мраке безлунной ночи, как из-под земли появились три смутные фигуры. Он не мог отличить одного от другого, если не считать, что один из беглецов остался у норы, ногой сбрасывая в нее землю, чтобы замаскировать отверстие, но другой потащил его за собой, чтобы тот не подвергал опасности их побег.
– О господи! – прошептал Игал про себя. – Они не закрыли дыру. – В волнении он дождался рассвета и в первых же его лучах видел, как их предали. Даже со стены он различал красноречивый холмик земли и темное пятно провала. – Через час римляне его найдут, – простонал он, понимая, что, как только это случится, враги спустятся к источнику, и город будет потерян.
Игал быстро собрал всех женщин и послал их вниз носить воду, чтобы все емкости были заполнены, чтобы все сосуды в домах были залиты водой, но в тот день римляне так и не нашли путь бегства. Каждое утро Игал поднимался на стены, стараясь не смотреть на зияющую рану земли, и каждое утро благодарил Бога за то, что римляне пока не замечали ее. И снова генерал Иосиф оказался прав: промедли еще рав Нааман у отверстия в попытках скрыть его, он мог бы подвести всех беглецов; Иосиф правильно предположил, что римляне не обратят внимания на обыкновенную дыру в земле.
Наступил последний день осады. Убедившись, что оливковое масло у евреев кончилось, Веспасиан снова подтянул к стенам осадные башни, а огромные баллисты начали безостановочно обстреливать город, калеча и убивая многих евреев, которые пытались защищаться на стенах. Теперь уже римляне и евреи больше не перекликались между собой; атакующие жестоко и неуклонно шли вперед, полные суровой решимости снести эти высокие каменные строения и покончить с ухищрениями евреев, которые пытались отбросить их. И каждый день приближал неизбежный конец.
После бегства Иосифа и рава Наамана оборона города целиком легла на плечи Игала, и, хотя несколько дрогнувших евреев пришли к нему с советом капитулировать, он сказал:
– Жизнь человека зависит от того, на первом ли месте у него вера в Бога. Мы были мертвы с того дня, когда принесли свои жизни, чтобы остановить Петрония и его статуи Калигулы. И что бы ни произошло в эти недели это не важно, ибо если мы погибнем, то падем, храня верность ь нашему завету с Богом. – Он решил не тратить время на разговоры о сдаче, и человек, который продолжал настаивать на ней, был по приказу Игала связан. Окружающие оценили серьезность и достоинство этого обыкновенного скромного человека – не владея ни клочком земли, он олицетворял дух города, в котором был и военачальником, и священнослужителем, и советником.
Каждый вечер он молился в кругу своей большой семьи, глядя на многочисленных внучат с такой любовью, какой никогда не знал раньше.
– Мы избраны Богом, – говорил он, и, если бы его спросили, почему он так настаивает на обороне Макора, Игал бы ответил: «Человеку не дано понять смысл тех трудов, которые Господь возложил на него в этой жизни, но, каковы бы они ни были, он должен исполнять их как можно лучше и с верой».
В тот день, когда всем стало ясно, что на рассвете следующего утра город должен пасть, Игал в последний раз собрал свою семью, чтобы обсудить, как должен вести себя настоящий, еврей.
– Вам, дети мои, придется провести жизни рабами в каких-нибудь далеких странах, – сказал он, сдерживая свои чувства, – и вам будет трудно оставаться евреями. Но если запомните всего две вещи, то вам удастся куда легче хранить веру. Нет Бога, кроме Бога. У него нет ни помощников, ни формы, ни личности. Он Бог, единый и единственный. Второе, что вы никогда не забудете, – Бог избрал Израиль для особой задачи и возложил на него особую ответственность. Исполняйте как можно лучше и то и другое.
Возложив на плечи молитвенную накидку, он откинулся назад, закрыл глаза и тихо начал трогательную литанию о еврейском доме, последнюю главу из Книги притчей Соломоновых, в которой еврейский муж вспоминает ту прекрасную жизнь, что он провел со своей женой:
