Она с презрением посмотрела на отступника и отпрянула, словно он нес на себе заразу. Марк повторил свою мольбу, а еврейские женщины, группами стоявшие поодаль, отошли от него, избегая контактов с ним.
– Яэль, в день своей свадьбы ты пришла ко мне. – Жестом он показал на развалины мельницы, словно напоминая ей, куда она к нему приходила.
Она сказала ему несколько презрительных слов и отвернулась, а овдовевшие сестры кольцом окружили ее, хотя она не нуждалась в защите. В третий раз он обратился к ней, и теперь она ему ответила:
– Я и ногой не хочу прикасаться к тебе. Когда мы нуждались в твоей помощи, ты стонал: «Я христианин». И ты позволил, чтобы настоящие мужчины встретили смерть лицом к лицу.
Горло ей перехватило хриплое рыдание, как у умирающего животного. Евреи начали плевать на него – и беззубые старухи, и дети, оставшиеся без отцов. Хрупкой рукой, которая когда-то ласкала его, касаясь пальцами сердца, она махнула ему на прощание, и он ответил ей тем же. В памяти у него остались крики его соотечественников.
Он зашел в пустую комнату отца Эйсебиуса, где несколько часов молился перед распятием – несчастный, измученный человек, который не имел права быть евреем и который так и не стал христианином; в конце своего бдения он понял, в чем смысл его существования: искать уединения среди тех, кто служит Богу в сирийской пустыне.
На краю города, который он так любил, ребе Ашер ха-Гарци оседлал своего белого мула и повел евреев в изгнание. В первую ночь они устроились спать на краю дороги, а вторую провели в Цфате, и утром старый ребе повел себя странно и удивительно: все то время, пока руины Тверии были видны с дороги, идущей из Цфата, он отказывался даже взглянуть на них. Хабабли-красильщик, который шел рядом с белым мулом, сказал:
– Я не вижу в Тверии ни одного дома, ребе.
Но старик не повернулся, продолжая смотреть вперед. Если этот прекрасный город теперь лежит в руинах, он не почтит развалины даже взглядом, а к полудню и озеро, и былое великолепие города исчезли из вида. Он даже не попрощался с ним. Но вечером, когда изгнанники спустились в пологую долину, откуда Тверия была больше не видна, старик отделился от остальных и повернулся лицом в ту сторону, где когда-то стоял город Ирода – это прекрасное создание рук человеческих с горячими банями на берегу озера, где мудрецы толковали под сенью виноградных лоз, обвивающих беседку, – и он в молитве преклонил колени; мысли его были направлены не к Богу, не к памяти о Тверии, а скорее к той пещере, что скрывалась в холмах над городом: «ребе Акиба, дай мне твое мужество на все те годы, что ждут нас впереди. И пусть в Вавилоне меня осенит любовь Бога, которой ты был наделен». И к утру маленький старик повел своих евреев из Палестины в долгое изгнание диаспоры, которое длилось почти шестнадцать столетий.
Так Макор в четвертый раз за свою историю был избавлен от евреев. Их уничтожал Сеннахериб. Их брал в плен Навуходоносор и угонял в рабство Веспасиан, но каждый раз странники возвращались отстраивать свое любимое селение. Но теперь натиск Византии угрожал такой их судьбе, потому что тут была замешана религия, и изгнание могло затянуться надолго.
Когда ушел последний еврей, Марк исчез в сирийской пустыне, откуда годы спустя вернулся знаменитым богословом. Иоанн-каменотес взялся ровнять место, где когда-то стояла синагога, расчищая площадку под церковь, и с каждым камнем, что он поднимал, в сердце его ворочалась боль. Маленькие животные, изображения которых он высекал с такой любовью, были раздроблены ударами бунтовщиков; резные притолоки выворочены; исчезли бегущие линии свастик, колонны снесены, а картина, выложенная на полу, выщерблена и раздроблена. Единственное, что оставалось, – это стереть всю память об этом месте, отложив в сторону те камни и осколки колонн, что еще могут пригодиться. Каменотес приказал своим рабочим извлечь уцелевшие колонны и наложить железные обручи в тех местах, где они треснули. Он привел женщин, чтобы те собирали в корзинки кусочки мозаики и очищали их для повторного использования, но, когда на месте синагоги поднялась новая церковь и пришло время выкладывать мозаичный пол, Иоанн понял, что, пусть даже в его распоряжении была вся та мозаика, что и раньше, он не в состоянии вернуть к жизни радостные воспоминания своей молодости.
