Она попыталась оттолкнуть его, но с мастерством, отработанным в воображаемых сценах, он телом прижал ее руки. Одной своей рукой он зажал ей рот, а другой отбросил свободную накидку, так что она предстала перед ним голой. Он продолжал срывать с нее одежду, а Шимрит, полная ярости, отбивалась, тщетно пытаясь справиться с его силой. Когда на ней почти не осталось одежды, он, продолжая зажимать Шимрит рот, свалил ее на пол, после чего грубо и жестоко загнал ей в тело свой массивный член.
Когда борьба достигла финальной стадии, она испугалась, что потеряет сознание, потому что едва могла дышать, но, почувствовав, как он входит в нее, как его жаркое звериное дыхание обжигает ей шею, она отчаянным усилием вывернулась, нанеся Аарону удар коленом и расцарапав ему лицо. Эта неожиданная боль разъярила красильщика, и, уже не владея собой, он нанес ей жестокий удар кулаком в лицо, от чего Шимрит едва не потеряла сознание. Не в состоянии больше сопротивляться, измученная борьбой, она осталась лежать на спине, смутно чувствуя, как он насилует ее.
Когда он ушел, Шимрит прошептала:
– Бог Моисея, что мне теперь делать? – и, как многие женщины, пережившие такое унижение, она приняла роковое неправильное решение. Оставшись в одиночестве, вся в крови лежа на полу, она была в таком оцепенении от случившегося, что не нашла в себе сил даже заплакать. Во время изнасилования она пыталась кричать и вообще делала все, что под силу женщине, которая защищает себя, но рот у нее был заткнут, и, даже попытайся она вскрикнуть, ее бы никто не услышал. Теперь же, когда ее голос могли услышать, она продолжала хранить молчание, полная стыда и ужаса. Час шел за часом, но она так и не издала ни звука. Холодный дождь поливал Галилею, и зима была на пороге.
Вечером Аарон вышел к ужину с расцарапанной физиономией, но так и светясь животным удовлетворением. Уверенный, что молчание невестки служит свидетельством удовольствия, которое она получила от утренней схватки, он с неприкрытым желанием ухмыльнулся ей, и она пришла в ужас, поняв, как он истолковывает ее молчаливое поведение. Дочка Аарона спросила, кто ему поцарапал лицо, и он ответил, глядя на Шимрит:
– Котенок с оливковой мордочкой.
Последующие два дня были полны страха. Непогода продолжалась, и с моря плыли низкие облака, скрывая Птолемаиду в непроглядной темноте, в доме же братьев Аарон продолжал выслеживать невестку с той неотступностью, с который первобытные охотники в этих местах выслеживали львицу. Наконец он застиг ее около кухни и широким жестом распахнул свой халат, под которым оказался совсем голым. Было видно, как он хочет насытиться ею, и Аарон не сомневался, что и она только ждет подходящего момента. Аарон был так уверен, что Шимрит питает к нему любовь, что не обратил внимания, как она возмущенно отпрянула от него. Придвинувшись к ней, он дал понять, что готов возобновить игры, но на этот раз она была наготове. Выхватив из-под одежды медный нож, она застыла в готовности нанести ему удар, если он только прикоснется к ней, и на мгновение он остановился, удивленный таким развитием событий.
Он мгновенно сбросил халат и сделал вид, что хочет ударить ее в лицо. Одной рукой он вырвал у нее нож, а другой зажал рот прежде, чем она успела закричать. «Все это притворство, – думал Аарон. – Скорее всего, она схватила нож только для того, чтобы я обезоружил ее и подавил, а она получит удовольствие, когда я буду брать ее». В соответствии со своим странным пониманием этих игр он нанес ей удар в подбородок и, пока Шимрит приходила в себя, раздел ее и бросил на пол.
Поздно, слишком поздно она покинула этот дом, где царило насилие, и побежала за спасением к раввину, но когда Шимрит вошла в его запущенную комнату и увидела, как он горбится над грудами свитков, то смутно осознала, что пришла за помощью не к тому человеку. Сложив бледные кисти рук под ниспадающей бородой, он выслушал ее рассказ о поведении Аарона и прежде, чем осудить или оправдать его, стал рыться в грудах свитках. Найдя к своей радости нужный, он сверился с ним и, не мудрствуя лукаво, спросил:
– Значит, Аарон изнасиловал тебя?
– Да.
– Сколько раз?
– Дважды.
– Ив первый раз?…
– Два дня назад.
– Ты не звала на помощь?
– Я не могла.
– И потом ты никому ничего не рассказала?
– Мне было очень стыдно.
Ребе почесал бороду и задал самый важный вопрос:
– Где он на тебя напал?
– В нашем доме.
– Что рядом с синагогой?
– Да.
