Его немедленно отволокли в подземный склеп, который с давних времен служил цели извлечения признаний, но, хотя многие это предполагали, Диего Химено попал отнюдь не в руки жестоких палачей, готовых мучить его, едва только им это захочется. Он предстал перед умным и терпеливым священником, который уже много лет вел такие допросы. Рядом с ним постоянно присутствовал знающий врач, который из опыта усвоил, какие пытки способно выдержать человеческое тело, не расставаясь с жизнью. Правда, несколько человек все же скончались под пытками в этом подвале Аваро.
С другой стороны, обыкновенный труженик, который руководил тремя разрешенными пытками, стал опытным специалистом, знакомым с целым набором приемов – уж они-то гарантировали, что решимость любого тайного еврея в конце концов будет сломлена. И когда Диего Химено доставили в подвал, тот уже знал, что сегодня ему придется проверить свое искусство на некоем специальном объекте. Если они добьются признания, то их наградят, если же нет, то придется выслушать укоры. Это был волнующий момент, когда красивый пятидесятилетний мужчина, не потерявший мужества даже после двух лет заключения, твердо печатая шаг, вошел в камеру пыток и, полный молчаливого возмущения, остановился перед священником, которому предстояло допрашивать его.
– Так вы признаетесь, Диего Химено? – спросил священник. Заключенный с презрением посмотрел на него, а доминиканец, который знал, что нередко так смотрят в начале допроса и никогда – в конце, обратился К врачу: – Заключенный отказывается говорить. Выдержит ли он вопросы? – Доктор осмотрел Химено и подумал: он самонадеян и у него крепкое здоровье. С ним придется повозиться.
Он кивнул писцу, сидящему у ног священника. Его обязанностью было записывать признания и письменно подтверждать, что в камере пыток соблюдались все гарантии сохранения жизни.
– Записывай, – указал священник, – что установлено: заключенный готов выдержать допрос.
С этими словами доминиканец дал сигнал подручным, которые тут же схватили Химено и, прежде чем он успел понять, что происходит, скрутили ему руки и сорвали одежду. С той же сноровкой они связали ему руки за спиной, к каждой из лодыжек подвесили по двадцать пять фунтов веса и с помощью толстого каната, привязанного к запястьям, подняли в воздух футов на сорок. Снизу старший подручный крикнул: «Теперь ты заговоришь, советник!» На час они оставили его в подвешенном состоянии, пока заломленные назад руки медленно выходили из плечевых суставов.
Он едва мог вынести такую боль, разламывающую тело, и доминиканец, видя его страдания и чувствуя, что он готов заговорить, спустился вниз и обратился к нему:
– Дон Диего, теперь вы признаетесь?
Все еще не имея представления, в чем его обвиняют, Химено молча терпел боль.
– Диего Химено, – взмолился священник, – если вы сейчас и испытываете боль, поверьте, это только начало. Прошу вас, признайтесь, или нам придется применить другие средства.
Заключенный не ответил, так что священник вернулся на свой маленький подиум и дал указание писцу отметить тот факт, что заключенному было предложено снисхождение.
Внезапно подручный палача с жутким криком рванул веревку, на которой висел Химено, и позволил ей скользнуть в руках, так что заключенный рухнул вниз футов на тридцать, и резкая остановка вывернула основные сочленения, причинив предельную боль. Его запястья, локти и плечи были изуродованы, а подвешенный к ногам груз, вес которого многократно увеличился в момент стремительного падения и резкой остановки, совершенно искалечил его лодыжки, колени и бедра.
Прежде чем Химено успел осознать эту новую боль, палач снова подтянул его к потолку, чтобы начать одну из самых страшных пыток. Он то с уханьем подтягивал и отпускал веревку, то крякал, но не отпускал. И снова без предупреждения она опускалась на несколько дюймов, или же следовало убийственное падение почти до самого пола – и жуткий хруст рвущихся связок.
Химено уже перешел болевой порог, и, когда доминиканец снова потребовал от него признания, мужественный узник даже не услышал его. Канат был отпущен, и он рухнул на пол. Его тут же подняли на стол и подготовили к совершенно другому виду пыток; пусть даже подтягивание и сбрасывание вниз причиняло сильную боль, такой человек, как Химено, мог заставить себя сопротивляться ей. Но теперь его ждала психологическая пытка, которой мало кто мог противостоять.
Поперек середины стола, на котором его разложили, был небольшой брусок. Когда его прижали к нему, мышцы спины с силой напряглись, а живот запал. От самой этой позы он едва не задохнулся. В рот ему вставили воронку и зажали нос. Из глиняного кувшина в воронку залили огромную порцию воды, и, когда его сдавленные легкие отчаянно ловили остатки воздуха, он, давясь и глотая воду, чуть не задохнулся. Это была мучительная пытка, которая потрясла его.
Прежде чем опорожнить второй кувшин, вернулся священник и снова попросил узника раскаяться.
