Среди всех зрителей, которые пришли посмотреть, как будет гореть Диего Химено, никто не ждал его появления с большим трепетом, чем доктор Абулафиа, уважаемый медик, чьи предки стали христианами в 1391 году и кто сам, как добрый христианин, пользовался большой известностью в городе. Он был женат на христианке с безупречной родословной. Он ел свинину, не был обрезан, как и его сыновья, и даже в самые суровые времена инквизиции никто не подозревал, что он еврей. После того как в 1540 году появился список примет, по которым можно опознать тайного еврея, кое-кто из знакомых в шутку примерял этот перечень на него и убежденно говорил: «Ну уж никто не сможет обвинить тебя, Абулафиа, в еврействе». Никому из его друзей и в голову не приходило сообщить о нем инквизиторам. Он был безупречен.
И теперь, полный ужаса, он стоял на площади, слушая обвинения против его старого пациента Диего Химено, а когда процессия двигалась к месту казни, он дважды оказывался в таком положении, что приговоренный должен был пройти рядом с ним, но Химено в предсмертном трансе смотрел лишь прямо перед собой, отказываясь взглянуть на доктора. Когда Химено поднялся на костер, доктор Абулафиа оказался рядом с секретарями инквизиции, готовыми уловить любое слово, которое сорвется с губ обреченного человека. Но в последний момент, когда волосы Химено вспыхнули и кожа начала обугливаться, он все же бросил последний тоскующий взгляд на доктора, и их глаза встретились сквозь пламя.
Когда костер догорел и на его месте остались только железные кандалы, покрытые жирным пеплом, доктор Абулафиа тупо побрел домой. Теперь и он впал в транс. Дома донья Мария спросила:
– Почему ты такой бледный?
И он ответил:
– Я только что видел, как сжигали Диего.
А его жена сказала:
– Должно быть, он в самом деле был виновен. Так что нам не из-за чего переживать.
Абулафиа был не в состоянии проглотить ни ложки супа. Не захотел он и поиграть со своими двумя сыновьями. Он направился в кабинет, чтобы осматривать пациентов, но у него закружилась голова, и он подумал, что может потерять сознание. Усилием воли опытный врач взял себя в руки, сказав себе: «Если я сейчас потеряю сознание, это может плохо кончиться. Кто знает, кого из этих пациентов послали шпионить за мной этим вечером». И он приступил к работе.
Доктор Абулафиа был высоким человеком с темными добрыми глазами. Обаятельный и пользующийся уважением у жителей Аваро, он мягко и заботливо относился к больным, что позволяло ему зарабатывать больше, чем остальные врачи в городе. Он был опытным хирургом, имевшим высокую репутацию даже в таких далеких городах, как Толедо, где однажды пользовал императора Карла. Он вышел из семьи, которая служила Испании с 400 года нового времени, и в этот призрачный вечер, когда дымный запах костров еще висел над городом, он имел право чувствовать себя совершенно спокойно – но не мог. Избегая встречи со своими домашними, он прошел в небольшую внутреннюю комнату, где не было ни книг, ни бумаг, ни картин. Здесь были лишь белые стены и стояли грубо сколоченные стол и стул. Сев, он уставился прямо перед собой и погрузился в размышления. Он опасался что-либо записывать, хотя ему отчаянно хотелось это сделать, потому что жена или какой-то соглядатай может найти его записи и передать их в инквизицию. Он боялся бормотать слова, которые складывались у него в мозгу, потому что он слушал и слышал звуки не испанского языка. Он не имел права ни прочитать литанию, ни справиться с книгами, ни заглянуть в наставление. Он мог лишь сидеть.
Так он около часа продолжал смотреть в стену, пытаясь изгнать из памяти те ужасы, что ему довелось увидеть сегодня, но языки пламени и пронизывающие их глаза Химено преследовали его; как он ни пытался сосредоточиться, он видел лишь глаза советника, но наконец это жуткое видение поблекло и на фоне белой стены стали возникать буквы еврейского алфавита. Они, перемещаясь туда и сюда, складывались в понятие, которое несло с собой то ли осуждение, то ли утешение. Он продолжал смотреть, а буквы тем временем сложились в осмысленное понятие, заставляя его вспомнить о тех мыслях, которые он подавлял много месяцев; затем они стали некими символами других глубоких концепций, а он продолжал неподвижно сидеть, испытывая лишь желание взять перо и бумагу и зарисовать эти буквы, но он страшился этого действия. После долгого периода неподвижности еврейские буквы занялись огнем и поплыли по стене, а доктор стал короткими всхлипами втягивать в себя воздух. Желудок у него свело спазмой. Буквы продолжали тускнеть и исчезать из виду, пока стена не обрела первоначальную молчаливую белизну.
