– Мы должны были остаться в Салониках. Но я согласна, что жить в Цфате лучше, чем полуголым бегать по улицам Поди. Пусть так… если уж тебе суждено быть таким толстым.
После ее кончины Заки погрузился в скорбь, и полгода его почти не видели в Цфате.
И лишь в конце 1555 года он отвлекся от своей трагической потери, потому что в город прибыл беглец из еврейской общины в Анконе, итальянского портового города к северу от Поди, и, когда в самой большой синагоге собрались люди, он рассказал им о катастрофе, которая обрушилась на город.
– Много лет, – поведал он, – мы, евреи, покинувшие Испанию, счастливо жили в Анконе, и у нас уже были внуки, родившиеся на итальянской земле. У меня была ткацкая мастерская. – Он помолчал, словно стараясь справиться с невыносимым горем, и тихо сказал: – Из тех восемнадцати человек, что жили на моей улице, спасся только я один.
– Что случилось? – спросил ребе Заки.
– Четыре папы один за другим подтверждали наше право жить в Анконе, пусть даже в Португалии нас насильно крестили. Но в этом году на престол взошел папа, который объявил, что церковь должна раз и навсегда покончить с еврейской проблемой. Мы знали, что его племянник издаст новые законы… о которых он и объявил.
– Сильно ли они отличались от предыдущих? – спросил Заки.
Повернувшись, беженец уставился на толстого ребе и спросил:
– Не ты ли тот Заки, что покинул Поди?
– Да.
– Новые законы были совершенно другими. Во-первых, ни в одном городе мира не могло быть больше одной синагоги, а если город обладал ими, все прочие полагалось снести. Во-вторых, во всем мире евреи были обязаны носить зеленые шапки. И мужчины и женщины. И когда спят, и когда бодрствуют. Проверяющие могли в любую минуту ворваться в любой дом, чтобы проверить, носят ли евреи свои зеленые шляпы. В-третьих, все евреи города должны жить на одной улице.
– Как все годы было у нас в Германии, – вспомнил ребе Элиезер. Его пророчество осуществлялось.
– В-четвертых, никто из евреев не имеет права владеть собственностью. Если у него есть земля, в течение четырех месяцев он обязан продать ее любому христианину, который захочет ее приобрести. В-пятых, евреи не имеют права заниматься какой-либо коммерцией, разве что перепродажей старой одежды. – Он монотонным голосом перечислил и другие запреты: ни один христианин не имеет права работать у еврея; евреи не могут продавать лекарства христианам; никто из евреев не имеет права работать в христианские праздники; никогда и нигде, даже в синагоге, к евреям нельзя обращаться со словами «мессир», или «ребе», или «учитель».
Ребе Заки, слушая это перечисление, все же попытался обрести хоть какую-то надежду.
– Это просто ужесточились старые законы, – пробормотал он.
– Но теперь у нас появились и два новых, – сказал человек из Анконы. – От которых я и бежал. В-тринадцатых: все предыдущие законы, которые гарантировали евреям хоть какую-то защиту, отменены, и во всех городах главы их приглашены вводить любые ограничения, которые они только пожелают. В-четырнадцатых, – и его голос упал до шепота, – стоит только еврею хоть что-то оспорить, как он будет подвергнут физическому наказанию. И очень жестокому.
В наступившем молчании Йом Тов бен Гаддиель, привыкший мыслить конкретно, спросил:
– Случилось ли что-то, когда законы были объявлены?
– Нет, – сказал человек из Анконы, и вся синагога услышала, как раввины Цфата облегченно перевели дыхание. – Но в мою последнюю ночь в этом городе христианин, который был должен мне много денег, тихонько прокрался ко мне в дом и сказал: «Симон бен Иуда, ты был хорошим другом. Вот половина тех денег, что я тебе должен. Сразу же, не медля, покидай город, потому что с рассветом многих арестуют». – «За что?» – спросил я. Он пожал плечами: «Кроме всего, вы же еретики». И когда я укрылся в холмах, окружающих Анкону, то часа в четыре утра увидел, как по всем улицам, где живут евреи, движутся вереницы факелов.
– И что же случилось потом? – спросил ребе Йом Тов.
– Не знаю. Я скрылся в Поди.
– Там тоже арестовывали евреев? – спросил Заки. Его широкое круглое лицо было покрыто испариной.
– Нет. Ваш герцог сказал, что в Поди новые законы не действуют, и его сопротивление им поддержал брат герцога, кардинал. Из Анконы и из Рима явились возмущенные посланники, чтобы урезонить братьев, но они твердо стояли на своем и не позволили никого арестовывать. Тем не менее, мои страхи росли, и я договорился с турецким судном.
– Расскажи мне, – попросил Заки, – о Якопо бен Шломо и его жене Саре. В порядке ли они?
– У них все хорошо, – сообщил беглец из Анконы. – Они продолжают жить в своем красном доме у рыбного рынка.
