| The weight of hope and relief together was too great. | Слишком велик был груз надежды и облегчения. |
| When Roark approached the door of what had been the Banner Building, he saw that the sign, the Banner's masthead, was gone. Nothing replaced it. | Подойдя к тому, что было редакцией, издательством и типографией "Знамени", Рорк увидел, что вывеска снята. |
| A discolored rectangle was left over the door. | Над входом остался только след от неё. |
| He knew the building now contained the offices of the Clarion and floors of empty rooms. | Он знал, что в здании теперь размещались службы "Клариона" и целые этажи пустовали. |
| The Clarion, a third-rate afternoon tabloid, was the only representative of the Wynand chain in New York. | "Кларион", третьестепенная ежедневная газета меньшего, чем "Знамя", тиража формата, - вот всё, что осталось от концерна Винанда в Нью-Йорке. |
| He walked to an elevator. He was glad to be the only passenger: he felt a sudden, violent possessiveness for the small cage of steel; it was his, found again, given back to him. | Он направился к лифту и обрадовался, что оказался единственным пассажиром - эта тесная стальная кабинка словно принадлежала ему и никому другому, он снова обрёл её, ему её возвратили. |
| The intensity of the relief told him the intensity of the pain it had ended; the special pain, like no other in his life. | Глубина испытанного им облегчения лишь подчёркивала силу той боли, которая наконец отступила, - боли особой, ни с чем не сравнимой. |
| When he entered Wynand's office, he knew that he had to accept that pain and carry it forever, mat there was to be no cure and no hope. | Но войдя в кабинет Винанда, он понял, что ему придётся смириться с болью: надежды не оставалось. |
| Wynand sat behind his desk and rose when he entered, looking straight at him. | Когда он вошёл, Винанд встал из-за стола, глядя прямо на него. |
| Wynand's face was more than the face of a stranger: a stranger's face is an unapproached potentiality, to be opened if one makes the choice and effort; this was a face known, closed and never to be reached again. | Лицо Винанда не было лицом незнакомого человека; лицо незнакомца - неизвестная земля, её можно открыть и исследовать, будь на то воля и желание. |
| A face that held no pain of renunciation, but the stamp of the next step, when even pain is renounced. | Тут же было знакомое лицо, которое замкнулось и никогда не откроется. В нём не было боли самоотречения, это было лицо человека, отказавшего себе даже в боли. |
| A face remote and quiet, with a dignity of its own, not a living attribute, but the dignity of a figure on a medieval tomb that speaks of past greatness and forbids a hand to reach out for the remains. | Лицо отрешённое и спокойное, полное собственного достоинства, но не живого, а того, которое запечатлели изображения на средневековых гробницах, - достоинства, говорящего о былом величии и не позволяющего касаться останков. |
| "Mr. Roark, this interview is necessary, but very difficult for me. | - Мистер Рорк, эта встреча необходима, но очень тяжела для меня. |
| Please act accordingly." | Прошу вас принять это во внимание. |
| Roark knew that the last act of kindness he could offer was to claim no bond. | Рорк понял, что должен сделать последний жест милосердия, который он мог сделать: не показывать, что между ним и Винандом сохранилась какая-то близость. |
