При первом взгляде на Эллсворта Монктона Тухи возникало желание предложить ему плотное, хорошо утепленное пальто – таким хрупким и незащищенным выглядело тощее маленькое тело, как цыпленок, только что вылупившийся из яйца, во всей своей внушающей жалость хрупкости еще не затвердевших костей. При втором взгляде уже хотелось быть уверенным, что пальто будет отменного качества, – столь дорогой была надетая на Тухи одежда. Линии пиджака подчеркивали заключенное в нем тело, даже не пытаясь ни за что извиняться. Они ниспадали с выпуклости его тощей груди, они соскальзывали с его длинной тонкой шеи и скатывались к плечам. Большой лоб доминировал над всем его обликом. Клинообразное лицо сужалось от висков к маленькому острому подбородку. Волосы были темные, блестящие, разделенные пополам тонкой белой линией. Это создавало четкий и аккуратный общий абрис головы, лишь уши не вписывались в эту картину, приковывая взгляд своей одинокой беззащитностью, – похожие на ручки бульонной чашки. Его нос, длинный и тонкий, находил продолжение в небольшом комочке темных усов. Его карие глаза были поразительны. В них чувствовалось такое богатство интеллекта и брызжущего веселья, что казалось, он носит очки не для защиты своих глаз, а для защиты других от их чрезвычайного блеска.
– Привет, Питер Китинг, – произнес Эллсворт Монктон Тухи своим магически повелевающим голосом. – Что вы думаете о храме Нике Аптерос[59]?
– Добрый… добрый день, мистер Тухи, – проговорил в изумлении Китинг. – Что я думаю… о чем?
– Садитесь, друг мой. О храме Нике Аптерос.
– Что ж… что ж… я…
– Я вполне уверен, что вы не могли проглядеть это маленькое сокровище. Парфенон украл у него признание, – впрочем, такое случается сплошь и рядом. Самые большие и самые сильные произведения завоевывают восхищение и поклонение, а красота менее притязательных созданий так и остается невоспетой. Это полностью относится к нашей маленькой жемчужине – творению свободного духа Греции. Вы наверняка заметили чудесное равновесие всего строения, высокое совершенство его скромных пропорций – да, высокое в малом – тонкое мастерство детали…
– Да, конечно, – пробормотал Китинг, – он всегда был в числе моих любимых… этот храм Нике Аптерос.
– Неужели? – спросил Эллсворт Тухи с улыбкой, которую Китинг не совсем понял. – Я был уверен в этом. Я был уверен, что вы это скажете. У вас очень приятное лицо, Питер Китинг, но напрасно вы так уставились на меня, это совершенно излишне.
И Тухи вдруг расхохотался, явно высмеивая его, явно издеваясь над ним и над самим собой; получилось так, будто он хотел подчеркнуть неестественность всей этой процедуры. Китинг застыл в ужасе и лишь затем понял, что смеется в ответ, словно он был дома со своим старинным другом.
– Так-то лучше, – сказал Тухи. – Не кажется ли вам, что в ответственные моменты не стоит разговаривать чересчур серьезно? А это может стать очень ответственным моментом – кто знает? – для нас обоих. И конечно, я знал, что вы будете слегка побаиваться меня, и – о, я допускаю это – я совсем немножко, но побаивался вас, а разве не лучше просто посмеяться над всем этим?
– о да, мистер Тухи, – довольно отозвался Китинг. Обычная уверенность, с которой он разговаривал с окружающими, покинула его, но он чувствовал себя свободно, как будто кто-то снял с него всю ответственность, и теперь ему не надо было задумываться, правильно ли он говорит. Его подвели к тому, чтобы он выразил все, что надо, без всяких усилий со своей стороны. – Я всегда знал, мистер Тухи, что наша встреча явится очень важным моментом. Всегда. Вот уже сколько лет.
– Разве? – спросил Эллсворт Тухи, и его глаза за стеклами очков стали внимательны. – Почему?
– Потому что я постоянно надеялся, что сумею понравиться вам, что вы одобрите меня… мою работу… когда наступит время… Господи, я даже…
– И что же?
– …я даже задумывался частенько, пока чертил, – то ли это здание, которое мог бы назвать хорошим Эллсворт Тухи? Я пытался смотреть на него вашими глазами… я… – Тухи внимательно слушал. – Я всегда хотел этой встречи, потому что вы такой глубокий мыслитель и человек столь обширных культурных…
– Ну-ну, – сказал Тухи, тон его голоса был любезен, но слегка нетерпелив, его интерес к собеседнику несколько угас. – Никоим образом. Мне не хотелось бы быть неучтивым, но мы можем обойтись без этого, не правда ли? Пусть это не покажется неестественным, но мне действительно неприятно слышать похвалы в свой адрес.
Китинг подумал, что в глазах Тухи есть что-то успокаивающее. В них светилось такое глубокое понимание, такая нетребовательная – нет, это совсем не то слово, – такая безграничная доброта. Как будто от него ничего нельзя скрыть, да, впрочем, и не было надобности, потому что он в любом случае простил бы все. Китингу никогда не доводилось видеть таких вот вопрошающих глаз.
– Но, мистер Тухи, – пробормотал он, – мне бы хотелось…
