Затем она взглянула на него, обнаженная, ожидающая, чувствующая, как пространство между ними давит ей на живот, знающая, что это мучительно для него тоже и что все идет так, как они оба желали. Затем он поднялся, подошел к ней, и, когда он обнял ее, руки ее поднялись сами, и она почувствовала, как все его тело приникло к ее телу, к коже на обнимающих его руках, ощутила его ребра, его подмышки, его спину, его лопатки под своими пальцами, свои губы на его губах, и ее покорность была еще более яростной, чем ее борьба.
Потом, когда она лежала в его постели рядом с ним, под его одеялом, она спросила, разглядывая его комнату:
– Рорк, почему ты работал в этой каменоломне?
– Сама знаешь.
– Да. Любой другой выбрал бы работу в архитектурном бюро.
– И тогда у тебя не было бы желания уничтожать меня.
– Ты это понимаешь?
– Да. Лежи тихо. Теперь это не имеет значения.
– А ты знаешь, что дом Энрайта – самое красивое здание в Нью-Йорке?
– Я знаю, что ты это знаешь.
– Рорк, ты работал в этой каменоломне, а в тебе уже был дом Энрайта и много других домов, а ты долбил камень, как…
– Ты сейчас размякнешь, Доминик, а на следующий день будешь жалеть об этом.
– Да.
– Ты очень хороша, Доминик.
– Не надо.
– Ты очень хороша.
– Рорк, я… я все еще хочу уничтожить тебя.
– Ты полагаешь, что я хотел бы тебя, если бы ты этого не желала?
– Рорк…
– Ты хочешь опять услышать это? Все или частично? Я хочу тебя, Доминик. Я хочу тебя. Я хочу тебя.
– Я… – Она замолчала. Слово, на котором она остановилась, было почти слышно в ее дыхании.
– Нет, – сказал он. – Еще нет. Пока ты не будешь этого говорить. Давай спать.
– Здесь? С тобой?
– Здесь. Со мной. Утром я приготовлю тебе завтрак. Ты знаешь, что я сам готовлю себе завтрак? Тебе понравится смотреть, как я это делаю. Как на работу в каменоломне. А потом ты пойдешь домой и будешь думать, как меня уничтожить. Спокойной ночи, Доминик.
Отблески огней города на окнах гостиной подбирались к линии горизонта, проходящей как раз посредине оконного стекла. Доминик сидела за столом, проверяя последние страницы статьи, и в это время зазвенел звонок над входной дверью. Гости не беспокоили ее без предупреждения, и она рассерженно, но с любопытством оторвалась от бумаг, карандаш в ее руке застыл в воздухе. Она услышала шаги служанки в передней, а затем та появилась и сама со словами: «Какой-то джентльмен спрашивает вас, мадам». Нотки враждебности в ее голосе были вызваны тем, что джентльмен отказался назвать себя.
Доминик захотелось спросить, не рыжеволосый ли это мужчина, но, передумав, она только резко повела карандашом и сказала:
– Просите.
Дверь отворилась, и в свете из передней она разглядела длинную шею и опущенные плечи – похожий на бутылку силуэт. Звучный бархатный голос произнес:
– Добрый вечер, Доминик. – Она узнала Эллсворта Тухи, которого никогда не приглашала к себе.
Она улыбнулась и сказала:
– Добрый вечер, Эллсворт. Давненько я тебя не видела.
– Ты, вероятно, ожидала меня сегодня, не правда ли? – Он повернулся к служанке: – Ликер «Куантро», пожалуйста, если он есть, а я уверен, что есть.
Служанка, широко открыв глаза, взглянула на Доминик. Доминик молча кивнула, та вышла, закрыв за собой дверь.
– Как всегда, занята? – спросил Тухи, оглядывая заваленный бумагами стол. – Тебе идет, Доминик. И к тому же дает свои плоды. В последнее время ты стала писать много лучше.
Она опустила карандаш, откинула руку на спинку стула и, полуобернувшись, спокойно разглядывала его:
– Зачем пришел, Эллсворт?
Он не садился, а продолжал стоять, изучая комнату неторопливым взглядом знатока.
– Неплохо, Доминик. Чего-то в этом роде я и ожидал. Немного холодновато. Знаешь, я бы не поставил сюда этот холодно-голубоватый стул. Чересчур очевидно. Слишком уж сюда подходит. Именно его и можно ожидать на этом самом месте. Я бы выбрал морковно-красный цвет. Безобразный, бросающийся в глаза, нагло красный. Как волосы мистера Говарда Рорка, но это так, между прочим – совершенно ничего личного. Достаточно легкого мазка диссонирующего колера, и комната будет смотреться совсем иначе, такого рода штучки придают помещению особую элегантность. Цветы подобраны прекрасно. Картины тоже неплохие.
– Все так, Эллсворт, но в чем дело?
– Разве ты не знаешь, что я никогда раньше у тебя не бывал? Как-то случилось, что ты меня никогда не приглашала. Даже не знаю почему. – Он с удовольствием уселся, положив одну ногу на другую и вытянув их, открывая взгляду полностью выступающий из-под брюк темно-серый с голубой искрой носок, а над ним – полоску голубовато-белой кожи, поросшей редкими черными волосами. – Но ты вообще не отличалась общительностью. Я говорю в прошедшем времени, дорогая, в прошедшем. Так говоришь, мы давненько не виделись? И это верно. Ты была так занята – и столь необычным образом. Визиты, обеды, коктейли и чаепития. Разве не так?
– Все так.
