– Все очень просто, Ланс. Когда факт, что некто есть не более чем пустое место и ничего более выдающегося не сделал, кроме как ел, спал и точил лясы с соседями, становится предметом гордости, изучения и всеобщего внимания со стороны миллионов читателей, тогда факт, что некто построил собор, перестает быть интересным и уже не заслуживает места в сознании людей. Это проблема относительного масштаба явлений. Допустимый предел максимального разброса двух сопоставимых фактов ограничен. Слуховое восприятие муравья не рассчитано на гром.
– Ты рассуждаешь как буржуазный декадент, Эллсворт, – сказал Гэс Уэбб.
– Умерь пыл, балаболка, – без обиды парировал Тухи.
– Все это чудесно, – сказала Лойс Кук, – только лавры достаются одному тебе, Эллсворт, а на мою долю ничего не остается, так что вскоре, чтобы меня не перестали замечать, мне придется сочинять что-то действительно значительное.
– Пока это неактуально, Лойс, ни сейчас, ни до конца столетия, а возможно, и в следующем не будет нужды в талантах. Так что успокойся.
– Но вы не сказали!.. – вдруг закричал Айк, весь в тревоге.
– Что я не сказал?
– Вы не сказали, кто будет ставить мою пьесу!
– Предоставьте это мне, – сказал Жюль Фауглер.
– Я забыл вас поблагодарить, Эллсворт, – торжественно произнес Айк. – Так что благодарю. Есть масса фиговых пьес, но вы выбрали мою. Вы и мистер Фауглер.
– Ваша фиговость заслуживает внимания, Айк.
– Это уже что-то.
– Даже очень много.
– Может быть, поясните?
– Не надо долгих рассуждений, Эллсворт, – вмешался Гэс Уэбб. – На вас напал словесный зуд.
– Закрой свой роток, приятель. Мне нравится рассуждать. Пояснить вам, Айк? Предположим, я не люблю Ибсена…
– Ибсен – хороший драматург, – сказал Айк.
– Конечно, хороший. Кто спорит? Но предположим, мне он не нравится. Предположим, я не хочу, чтобы люди ходили на его пьесы. Отговаривать их – дело пустое. Но если я смогу убедить их, что вы того же калибра, что Ибсен, то вскоре они перестанут видеть разницу между вами.
– Неужели?
– Это просто для примера, Айк.
– Но это было бы великолепно!
– Конечно, великолепно. И тогда вообще перестало бы иметь значение, что они смотрят. Ничто не имело бы значения – ни писатели, ни те, для кого они пишут.
– Почему, Эллсворт?
– В театре, Айк, нет места для вас двоих: Ибсена и вас. Это вам понятно, надеюсь?
– Допустим, понятно.
– Так вы хотите, чтобы я расчистил для вас место?
– Это бесполезный спор, об этом давно сказано и гораздо убедительнее, – вставил Гэс Уэбб. – Во всяком случае короче. Я сторонник функциональной экономии.
– Где об этом сказано? – поинтересовалась у Тухи Лойс Кук.
– «Кто был ничем, тот станет всем», сестричка.
– Гэс груб, но мудр, – сказал Айк. – Он мне нравится.
– Пошел ты… – сказал Гэс.
В комнату вошел дворецкий Лойс Кук. Это был представительный пожилой мужчина в строгом костюме. Он сказал, что пришел Питер Китинг.
– Пит? – весело отреагировала Лойс Кук. – Конечно же, веди его сюда, не мешкая.
Китинг вошел и остановился, оторопев при виде сборища.
– Э-э… привет всем, – сказал он без энтузиазма. – Я не знал, что у тебя гости, Лойс.
– Это не гости. Проходи, Пит, садись, налей себе чего-нибудь. Ты всех знаешь.
– Привет, Эллсворт, – сказал Китинг, обращаясь к Тухи за поддержкой.
Тухи махнул в ответ рукой, поднялся и устроился в кресле, с достоинством положив ногу на ногу. Все в комнате машинально изменили позу в присутствии вновь прибывшего: выпрямили спины, сдвинули колени, поджали губы. Только Гэс Уэбб остался лежать как раньше.
Китинг выглядел собранным и красивым, вместе с ним в комнату вошла свежесть продутых ветром улиц. Но он был бледен и двигался замедленно и устало.
– Прошу простить мое вторжение, Лойс, – сказал он. – Мне нечем было заняться, и я чувствовал себя чертовски одиноким, вот и решил заскочить к тебе. – Он слегка запнулся на слове «одиноким», произнеся его с извиняющейся улыбкой. – Дьявольски устал от Нейла Дьюмонта и его компании. Хотелось общения, какой-нибудь пищи для души, так сказать.
– Я гений, – сказал Айк. – Мою пьесу поставят на Бродвее. Наравне с Ибсеном. Эллсворт пообещал мне.
– Айк только что прочитал нам свою новую пьесу, – сказал Тухи. – Великолепная вещь.
– Тебе она понравится, Питер, – сказал Ланселот Клоуки. – Пьеса отличная.
– Шедевр, – сказал Жюль Фауглер. – Надеюсь, вы как зритель окажетесь достойны ее, Питер. Это драматургия, которая зависит от того, с чем зрители приходят в театр. Если вы человек с пустой душой и жалким воображением, она не для вас. Но если вы настоящая личность с огромным, полным чувства сердцем, если вы сохранили детскую чистоту и непосредственность восприятия, нас ждут незабываемые переживания.
– «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное»[76], – сказал Эллсворт Тухи.
– Спасибо, Эллсворт, – сказал Жюль Фауглер. – Этими словами я начну свою рецензию на спектакль.
