– Я не понимаю литературы. Это непродуктивная и напрасная потеря времени. Писатели исчезнут.
Айк резко расхохотался:
– Мерзость, а? – Он помахал рукописью. – Настоящая мерзость. Зачем, вы думаете, я ее написал? Покажите мне кого-нибудь, кто мог бы написать худшую вещь. Такой гадкой пьесы вы в жизни не услышите.
Это не была очередная встреча Совета американских писателей, скорее неофициальное сборище. Айк попросил нескольких своих друзей послушать его последнюю работу. К двадцати шести годам он написал одиннадцать пьес, но ни одна из них не была поставлена.
– Ты бы лучше отказался от театра, Айк, – предложил Ланселот Клоуки. – Творчество – вещь серьезная, она не для случайных подонков, решивших попытать счастья. – Первая книга Ланселота Клоуки – отчет о личных приключениях за границей – уже десятую неделю держалась в списке бестселлеров.
– Отчего же, Ланс? – сладким голосом протянул Тухи.
– Ладно же! – рявкнул Клоуки. – Хорошо! Налей-ка выпить.
– Это ужасно, – заявила Лойс Кук. Ее голова устало перекатывалась из стороны в сторону. – Совершенно ужасно. Так ужасно, что даже великолепно.
– Чепуха, – сказал Гэс Уэбб. – Зачем я вообще сюда хожу?
Айк запустил рукопись в камин. Она натолкнулась на проволочный экран и упала обложкой вверх, тонкие листы помялись.
– Если Ибсен мог писать пьесы, почему же я не могу? – спросил он. – Он гений, а я бездарь, но ведь этого недостаточно для объяснения.
– В космическом смысле нет, – подтвердил Ланселот Клоуки. – И все же ты бездарь.
– Не повторяй. Я первый сказал.
– Это великая пьеса, – произнес чей-то голос – медленно, устало и в нос. Голос звучал в этот вечер впервые, и все повернулись к Жюлю Фауглеру. Один карикатурист нарисовал его знаменитый портрет – две соприкасающиеся окружности – маленькая и большая, большая была животом, маленькая – нижней губой. На нем был великолепно сшитый костюм, цветом напоминавший, как он говорил, merde d’oie – гусиное дерьмо. Руки его постоянно скрывали перчатки, он всегда ходил с тростью. Жюль Фауглер был знаменитым театральным критиком.
Фауглер протянул к камину трость, подцепил рукопись и подтащил по полу к своим ногам. Он не поднял рукопись, но повторил, глядя на нее:
– Это великая пьеса.
– Почему? – спросил Ланселот Клоуки.
– Потому что я так сказал, – ответил Жюль Фауглер.
– Это шутка, Жюль? – спросила Лойс Кук.
– Я никогда не шучу, – ответил Жюль Фауглер, – это вульгарно.
– Пошлите мне пару билетов на премьеру, – скривился Ланселот Клоуки.
– Восемь восемьдесят за два места, – сказал Жюль Фауглер.
– Это будет гвоздь сезона.
Жюль Фауглер повернулся и увидел, что на него смотрит Тухи. Тухи улыбнулся, его улыбка не была легкой и беспечной. Это был одобрительный комментарий, признак того, что Тухи считал разговор серьезным. Фауглер посмотрел на остальных, взгляд его был презрителен, но смягчился, остановившись на Тухи.
– Отчего бы вам не войти в Совет американских писателей, Жюль? – спросил Тухи.
– Я индивидуалист, – сказал Фауглер. – Я не верю в организации. И кроме того, разве это необходимо?
– Нет, совершенно не обязательно, – ответил Тухи весело. – Не для вас, Жюль. Нет ничего, чему я могу вас научить.
– Что мне в вас нравится, Эллсворт, так это то, что вам ничего не надо объяснять.
– Черт возьми, зачем здесь что-то объяснять? Ведь мы шестеро одного поля ягоды.
– Пятеро, – заметил Фауглер. – Мне не нравится Гэс Уэбб.
– Почему? – спросил Гэс. Он не был оскорблен.
– Потому что он не моет уши, – ответил Фауглер, как будто его спросил кто-то другой.
– А, – протянул Гэс.
Айк встал и уставился на Фауглера, не совсем уверенный.
– Вам нравится моя пьеса, мистер Фауглер? – наконец спросил он тихим голосом.
– Я не сказал, что она мне нравится, – холодно отвечал Фауглер. – Я считаю, что она смердит. Именно поэтому она великая.
– О! – рассмеялся Айк. Казалось, он успокоился. Его взгляд прошелся по лицам присутствующих, взгляд скрытого торжества.
– Да, – подтвердил Фауглер, – мой подход к критике тот же, что и ваш подход к творчеству. Наши побуждения одинаковы.
– Вы прекрасный парень, Жюль.
– Мистер Фауглер, с вашего разрешения.
– Вы прекрасный парень, превосходнейший мерзавец, мистер Фауглер.
Фауглер перевернул страницы рукописи концом своей трости.
– Вы слишком сильно бьете по клавишам, Айк, – сказал он.
– Черт возьми, я же не стенографистка. Я творческая личность.
– Вы сможете позволить себе взять секретаршу после открытия сезона. Я считаю себя обязанным похвалить пьесу – хотя бы для того, чтобы пресечь дальнейшее издевательство над пишущей машинкой. Пишущая машинка – прекрасный инструмент, не следует над ней издеваться.
– Хорошо, Жюль, – сказал Ланселот Клоуки. – Все это очень остроумно, вы великолепны, как и все, кто выбился, но почему все-таки вы намерены хвалить это дерьмо?
– Потому что это, как вы выразились, дерьмо.
