— …И тогда Эйрим разделался с Торколом, отцеубийцей, — вырезал ему «ворона». А я сразил Фингаста, вернее, думал, что сразил. Сей живучий червь, видно, отполз во время схватки, затаился и зализал раны. Не думаю, что колдун из Кро-Ганбора тратил чары на своего лизоблюда. Плевать он хотел на своих слуг: и на Торкола, и на Фингаста, и на Сигворда, который был столь глуп, что даже в бою не надевал шлема. Для чародея все людишки одинаковы — пыль, прах… Маги сражаются между собой, используя низших, как они мыслят, существ, подобно фигурам в той замысловатой игре, что пришла к нам из Вендии. Ну да Гор-Небсехт поплатился за свою самонадеянность: вот эта рука из плоти и крови навсегда отняла у него жизнь!
И Конан простер свою могучую длань, в которой крепко сжимал кубок с отличным зингарским хайресом.
Они сидели по грудь в пузырящейся теплой воде дворцового бассейна, развалясь в удобных мраморных седалищах: повелитель Аквилонии, Верховный Жрец, Главный Магистр Искусств, генерал гвардии Ольвейн и королевский постельничий, он же оруженосец государя, он же начальник сотни Юных Орлов, а вчера еще — рядовой боец привратной стражи Лука по прозвищу Балагур. Миновала ночь и добрая половина дня с тех пор, как в Турне вновь воцарился мир.
После разгрома ваниров и наведения порядка в Нижнем городе лишь граф Монконтор, затворившийся в своем особняке, оказал отчаянное сопротивление. Барон Агизан сдался, лично отдав свой меч Ольвейну. Будучи достаточно богат, он лелеял надежду откупиться, приберегая, впрочем, еще кое-что про запас. Монконтор же, рубака отчаянный, но недалекий, положил большую часть своих людей и скрылся в подземный ход, который вскоре был обнаружен стражниками. К несчастью, по своему тщеславию и глупости, граф велел копать этот путь к отступлению с размахом, в полтора человеческих роста, надеясь в случае надобности вынести через него ценную мебель, и потому его слуги, работавшие в тайне от городских властей по ночам, успели прорыть лишь отрезок длиной шагов в пятьдесят. Граф оказался загнан, словно хорек в своей норе. Страшно ругаясь, он отбивался факелом и мечом, пока метко пущенный из пращи камень не угодил в забрало его шлема, несколько остудив воинственный пыл Монконтора и позволив стражникам переправить бесчувственное тело в надлежащее место: на солому в дворцовой темнице.
Конан, валившийся с ног от усталости, добрался до своей опочивальни и, пока с него стягивали покрытые грязью и кровью сапоги и штаны, перевязывали и омывали раны, успел в промежутках между добрыми глотками не менее доброго вина разжаловать в рядовые начальника гвардии, трусливо отсиживавшегося в своем особняке, назначить на его место Ольвейна, пожаловать Луке Балагуру титул виконта и приказать выставить на стены две трети гарнизона, наглухо заперев все ворота тройными засовами. После чего забылся тяжелым, беспокойным сном.
Утром он первым делом поднялся на Дозорную Башню, выстроенную на Храмовом Холме, несколько поодаль от святилища Митры. С верхней площадки открывался вид на все стороны. Под лучами холодного осеннего солнца спокойно поблескивали воды Ледяной и многочисленных озер, цепь которых тянулась до самого горизонта. Среди полей темнели деревеньки, крестьяне уже вовсю трудились на своих наделах, орудуя серпами и распевая куплеты во славу «доброго короля, чудного государя», берущего с них лишь необременительную десятину. Их голоса долетали даже сюда, на вершину башни — там, где много воды, слышно далеко.
Эта мирная картина, впрочем, не разогнала мрачных дум Конана. На юге, всего в нескольких лигах, темнела рваная кромка леса, и за его стену не мог проникнуть даже зоркий взгляд киммерийца. Ругнувшись, он приник к окуляру зрительной трубы, установленной на высокой треноге. Очередное изобретение хитроумного Афемида: внутри трубы были вставлены отшлифованные стеклышки, позволявшие словно приблизиться к дальним предметам. Полоса леса распалась на отдельные деревья, и Конан отчетливо увидел пегую корову и босоногую девчушку с прутиком в руке. Поведя трубой направо-налево, он не обнаружил ничего подозрительного: ни «гуляющих» кустов, ни взлетающих внезапно птичьих стай. Южный тракт тоже был пуст. В том месте, где Конан их вчера видел, все еще стояли распряженные возы, среди которых, пощипывая траву, бродили мулы и верблюды. Караванщики терпеливо ждали, когда откроют городские ворота.
Ворота к их досаде не открыли ни в обычный час, ни в полдень, а присланный от купцов мальчишка получил ответ стражи, что сегодня торговли не будет. В городе, дескать, траур, сами, дескать, понимать должны… Купцы промеж себя повздыхали, сочувственно цокая языками: как же, как же, такое несчастье, эти ваниры — сущие бестии. И решили, что конные разъезды, высланные из города, отправились проверить, нет ли поблизости еще затаившихся разбойников.
