Покончив с необходимыми распоряжениями, король смог, наконец, отправиться в купальню, чтобы дать отдых измученному телу. Дворцовый бассейн, наполненный пузырящейся целебной водой, поступавшей из подземных источников и согретой все тем же Огнем Митры, был весьма обширен, и часто компанию королю составляли с полсотни его приближенных, дам и мужей, причем все омывались нагими, а затем, сидя в специальных углублениях вдоль стенок, вкушали напитки и фрукты, занимая друг друга приятной беседой. Поначалу предложение Пресветлого входить в купель без всяческой одежды повергло многих в смущение, а король даже впал в ярость, заявив, что не позволит устраивать в его дворце гнусные оргии, которыми славились лишь некоторые пресыщенные удовольствиями восточные деспоты. На что Обиус спокойно заметил, что речь не идет ни о чем подобном: Великий Митра, сотворив человека нагим, завещал относиться к обнаженному телу спокойно, не впадая в грех сластолюбия, благоговейно любуясь совершенством своего божественного промысла.
«Как в политике важно не поддаться первому побуждению, чтобы не проиграть, — сказал жрец королю, — так, глядя на женские прелести, ничем не скрытые, полезно сдерживать порывы, чтобы впоследствии насладиться сполна. Умеющий властвовать собой — властвует над миром». Киммериец счел эти слова весьма разумными, а многие придворные дамы вскоре по достоинству оценили нововведение: все они в тайне мечтали очутиться в опочивальне короля, и теперь, после совместных омовений, эта задача сильно облегчалась. Недовольны были лишь те придворные, кто привык скрывать изъяны фигуры под пышными оборками и франтоватыми костюмами. Впрочем, Конан никого не неволил, так что вскоре мог наслаждаться обществом лишь прекрасных женщин и отлично сложенных мужчин, способных, к тому же, потешить короля забавными байками.
На сей раз король пригласил в купель лишь четверых приближенных, трое из которых отнюдь не могли похвастаться совершенством сложения. Сдобное тело Обиуса колыхалось в водах, готовое, казалось, всплыть на поверхность из пузырящихся глубин. Тщедушный Афемид утонул по самый нос и, в конце концов, вынужден был сесть в своем углублении на корточки. Магистр был мрачен: он не одобрял заведения Обиуса и редко посещал бассейн. Генерал Ольвейн, хоть и имел могучий торс, оказался кривоногим и косолапым. Лишь новоиспеченный виконт был ладно скроен, но чувствовал себя столь стесненно, что напоминал деревянную статуэтку с размалеванными пунцовой краской щеками.
— А что значит «вырезать ворона»? — спросил Ольвейн. Он уже выпил пару кубков и несколько освоился, хотя и старался не смотреть на обнаженного Пресветлого, которого привык лицезреть лишь в шафрановом одеянии и голубой, расшитой звездами накидке, во время богослужений в Храме.
— Человеку подсекают ребра, — объяснил Конан, отхлебнув хайреса. — На боках и спине. Потом разводят в стороны, наподобие птичьих крыльев. Высокий Шлем оглушил Торкола, а потом все это с ним проделал. Прежде чем душа ублюдка отлетела на Серые Равнины, Эйрим успел осушить два рога с вином.
Пресветлый поморщился, лицо Ольвейна окаменело, а юный Лука из пунцового стал белым.
— Воистину, невежество порождает жестокость, — печально молвил жрец. — Лишь свет Митры способен рассеять мрак в душах людских, как рассеивает Его Пламенное Око, всходя на небосвод, тьму ночную…
— Думаю, вчера в Нижнем Городе чинилось немало такого, что не слишком понравится Митре, — заговорил генерал. — Те, кого вздернули, могут считать, что дешево отделались. Мне донесли, что одному предателю вспороли живот и набили его солью, другого заставили съесть собственные детородные органы…
— Они покаются, — едва слышно проговорил жрец, — я буду молить Митру о прощении ослепленных злобой…
—..а какой-то зеленщик, — продолжал Ольвейн, — выколол своему обидчику глаза и пустил на все четыре стороны. Конечно, месть священна, но нельзя допустить, чтобы чернь забывала, что существует власть. Распалясь, толпа даже напала на королевскую стражу, желая расправиться с пленным ваниром…
Глаза короля яростно блеснули.
— Тот молодой ван? Что с ним?
— К счастью, народ образумился и пропустил конвой. Пленный в темнице. Он невредим, хотя, думаю, лишился рассудка.
— Почему это?
— Теперь он называет себя пиктом и утверждает, что… потерял имя.
— Потерял имя? Что это значит?
— Не знаю, мой король. Так он говорит. Он много чего говорит, и все непонятное. Про какие-то корни и ветви, нож какой-то поминает, не оставляющий ран… Я был в клети, слушал. Бред, клянусь шляпой Мардука! То нож ран не оставляет, а то вдруг выходит, что пропитан ядом и держит его какой-то карлик… Что с вами, государь?
Всегда смуглое лицо Конана побледнело так, что даже Обиус вздрогнул и отшатнулся.
— Что ты несешь? — закричал жрец, утратив разом всю свою выдержку и важность служителя высших сил. — Какой карлик?
Конан быстро глянул на Пресветлого; румянец вновь заливал щеки короля, и вскоре ничто не напоминало о неожиданном приступе странной бледности.
