– Заткнись! Тебе не понять!
Но было поздно: Гарик наконец сообразил, что к чему.
– Думал, еще как думал… Начиналось все как простое мошенничество, но потом тебя понесло. Не ты первый, не ты последний: история знает немало лидеров культов, которые начинали свою авантюру с простой человеческой целью срубить бабла, а потом поверили, что они боги.
– Это не авантюра! И не культ!
– Ты ведь понимаешь, что жопа останется жопой, даже если ты назовешь ее персиком?
Герман, явно взбешенный, сделал еще шаг вперед. Теперь он направлял пистолет только на Гарика, будто позабыв, что рядом есть и другие люди. Его гнев становился дополнительной угрозой для профайлера, но мешал заметить, как поезд начал плавно тормозить… Отлично, машинист все-таки понял намек! Не обязательно объявлять психу, что ты собираешься нарушить его приказ, можно взять и сделать это.
Машинист со своей задачей справлялся, и профайлеру тоже нельзя было подвести.
– Я касался того, что ты своим скудным умишкой и представить не можешь! – прошипел Герман.
– Угу, поэтому, когда тебе объявили, что у тебя рак, ты легко поверил. Ноосферы он касался, это ж все равно что сплясать краковяк прямиком на крыше Чернобыля! Ты хоть второе врачебное мнение получил или сразу повелся, как лох?
– Я ходил к врачу! – огрызнулся Герман. Упоминание болезненной темы заставило его позабыть о том, что профайлер вроде как не может знать его тайны.
– К немецкому или русскому?
– К двум!
– Значит, она подкупила обоих, – рассудил Гарик. – Она развела тебя, как младенца, а ты повелся, о властелин душ и хозяин ноосферы! Нет у тебя никакого рака. И не было никогда.
– Я видел его!
– Ты видел что-то. То, что тебе показали. Но с чего ты взял, что это выросло в твоем теле?
– Я… я знаю, что болен!
– Да ты румяным пирожком тут скачешь, какая, к черту, терминальная стадия?
– Мне было больно! Плохо! Меня рвало, я терял сознание!
– Но все это наверняка было до смерти Алисы, – заметил Гарик. – А после того, как ее не стало, все эти дни… Был у тебя хоть один приступ? Или ты чудесным образом исцелился?
На сей раз Герман не спешил доказывать свою правоту. Он замер, вроде как все еще смотрел на Гарика, но взгляд при этом был будто направлен внутрь, в дни, которые давно миновали, в собственную память. Он действительно не заметил… Да и понятно, почему: вряд ли убийство Балавиной далось ему легко, он был в шоке, а потом он проживал травму подготовки к собственной смерти. По сути, это доза адреналинового коктейля каждый день… Ему было так плохо, что он даже не заметил, что ему стало лучше. Парадокс? Да, но не такой уж редкий.
Отступать сейчас нельзя, Гарик не собирался давать ему время, чтобы прийти в себя, профайлер продолжил:
– Она обманула тебя… Но ты убил ее не за это. Иронично, да? Я не говорю, что ее обман давал тебе право ее убить, ни в коем случае. Однако если бы ты убил ее за эту ложь, я хотя бы понял твою логику. А ты грохнул ее за то, что придумал сам, я без понятия вообще, и она не успела рассказать тебе про обман… Она собиралась, я в этом даже не сомневаюсь. Она ведь любила тебя – и обманула из-за любви.
– Нет! Я… я знаю… Я не могу не знать правду про себя, так не бывает!
– Ни хрена ты не знаешь, Гера. И жить ты будешь. Но ты такого наворотил, что я даже начинаю сомневаться: а такая ли это хорошая новость?
– Этого не может быть… Как же я теперь?..
– В тюрьме, – Гарик наконец позволил себе давно рвавшееся на свободу злорадство. – Ты теперь будешь в тюрьме, товарищ секретарь ноосферы. На долгие, долгие годы, потому что здоровье у тебя – каждому бы такое!
У него получалось, он видел. При всем опьянении, страхе, отчаянии и злости Герман все равно очень хотел жить. Он никогда не был фанатиком, убивающим за свою веру, потому что у него и веры-то не было, только махровый эгоизм, призывающий захватить с собой на тот свет как можно больше народу. Но теперь этот же эгоизм заставлял опытного мошенника искать пути отступления, призывал сохранить самого себя во что бы то ни стало.
Это отвлекало. Внимание Германа, и без того притупленное алкоголем, окончательно рассеялось. Гарик медленно, по сантиметру, подбирался к нему, готовясь к финальному прыжку…
И тут машинист ударил по тормозам.
Он был не виноват, машинист этот. Гарик сначала разозлился, решил, что кое у кого нервы сдали. Однако, бросив беглый взгляд на лобовое стекло, он и сам увидел темную громаду впереди, пока что застывшую на горизонте – но стремительно приближающуюся.
То самое препятствие оказалось не формальностью и не мелочью. Пути были заблокированы другим поездом, похоже, грузовым, столкновение с которым могло закончиться очень плохо. Поэтому машинист и вынужден был отказаться от плавного торможения, он-то знал, сколько времени нужно, чтобы замерла тяжелая машина! Он не хотел рисковать, у него просто не осталось выбора.
