Они пересеклись у задней двери, и Даша привычно выдала лучезарную улыбку, за которой пряталась и от друзей, и от врагов.
– Здравствуйте, рада и вас видеть на моем дне рождения! – прощебетала она.
– И это не единственное дно, связанное с тобой, – усмехнулась Таиса. – Я все-таки получила доказательства, Даша. Я знаю, что ты это сделала.
– Мой папа платит вам не за это.
– И с такого ты начинаешь спор о своей невиновности?
Она провоцировала Дашу намеренно, надеялась, что малолетка хоть немного поддастся чувству вины, которое, согласно Достоевскому, должно было преследовать ее все эти дни.
Не вышло. Потому что чувства вины не было.
Даша без труда удержала улыбку, со стороны наверняка казалось, что они по-прежнему беседуют очень мило. Какой любопытный самоконтроль для восемнадцатилетней девушки… Но не шокирующий. Если Даша действительно нацелена на то, чтобы становиться лучшей всегда и везде, ее нельзя воспринимать как обычного подростка.
А еще это достаточный самоконтроль для того, чтобы направить разогнавшуюся машину прямо в бетонную стену.
– Не я должна говорить о моей невиновности, а ты, – тихо сказала Даша. – Потому что это единственная версия, у которой есть шанс на будущее.
– В доказательства не веришь?
– Почему же? Верю. Я просто считаю, что они не имеют значения. Любые улики будут косвенными. Любых свидетелей я заткну – я уже догадываюсь, кто решился пасть открыть.
– Не боишься, что я сейчас это на диктофон записываю?
– Не боюсь, – рассмеялась Даша. – Я вообще ничего не боюсь. Я знаю, как сделать так, чтобы папочка мне поверил, а этого достаточно, потому что именно за спиной у папочки всё. Мои адвокаты, твой гонорар – или твои проблемы, если не уймешься. Кому он поверит – своей дочери или какой-то старой дуре, которая могла и продаться кому-то другому? Короче, не лезь в это. Шутку про фарш слышала? Тех двух уродов ты уже из обрывков не склеишь, дело закрыто, ты уходишь в любом случае, с деньгами или без. Вот это, тетя, и называется умением побеждать!
Николай Форсов прекрасно знал, что говорит сейчас с серийным насильником. Тут многие догадались бы, узнав историю Насти Токаревой. Но профайлеру не нужны были даже эти факты, ему хватило бы и пяти минут беседы с Борисом Бояровым, чтобы во всем разобраться.
Он давно уже заметил, что преступники, которые привыкают доминировать над жертвой, обретают особую уверенность, ту, что позволяет им смотреть на «простых смертных» с презрительной снисходительностью. Нет, понятно, что любой преступник доминирует над жертвой – в этом и суть. Но насильники и убийцы выходят в этом отношении на особый уровень. Они сами бы сказали, что поднимаются выше. Николай же считал, что они попросту вкапываются в дно.
Они нарушали не только закон общества, они отнимали у своих жертв нечто бесконечно ценное, стирали все границы, оставляли травму души и тела – или отнимали все до конца, но и в этом находили удовлетворение. Обратная дорога к нормальной жизни существовала разве что для тех, кто убил случайно, без злого умысла. Но те, кто, как Бояров, уничтожали людей снова и снова, становились своего рода наркоманами: они уже не получали удовольствие из привычных источников, им требовался дополнительный заряд жестокости. Как же иначе удержать самоназначенное звание бога?
Именно поэтому Бояров теперь вел себя так… Перед Николаем сидел еще совсем молодой человек – ему двадцать восемь, это профайлер уже выяснил. Невысокий, полный, какой-то водянистый и неприятно мягкий, Бояров будто намеренно отказался от любой работы над собой, зная, что и так обретет желаемое. Он, такой неприметный в толпе, получал чуть ли не любую понравившуюся женщину – включая тех, за которых более успешные мужчины боролись. Николай прекрасно знал, как работает этот принцип. Насилуя жертву, преступник наслаждался тем, что «поимел» и ее, и соперников, и общество, установившее правила, которые ему не нравятся.
Так что для Боярова не имело никакого значения то, что Николай старше, умнее и успешнее его. У этого типа были свои критерии для определения ценности человека. Избавиться от отвращения к нему профайлер не мог, но мог без труда скрыть собственные эмоции. Не из вежливости, просто таков уж стандарт профессии.
– Сколько еще мне будет аукаться эта крайне неприятная история? – Бояров выдал одну из хорошо отработанных, но совершенно не искренних улыбок. Хотя искренней ей быть и не полагалось. – Я и так потерял на этом очень много времени и денег!
– А Анастасия и Елизавета Токаревы – жизнь, – напомнил Николай.
– А сегодня с утра в Африке уже окочурилась примерно тысяча детишек, и что с того? Я всех жалеть должен?
– Нет, но можно сделать исключение для тех, к чьей смерти вы имеете непосредственное отношение.
– А я ни к чьей не имею, – отмахнулся Бояров. – Не совсем понимаю, зачем вы пришли… Снова спрашивать, насиловал ли я эту Анастасию? Нет. Она упилась, переспала с кем-то, потом пыталась шантажировать моих знакомых… Не она первая, не она последняя.
