— У меня нет семьи, — сказал художник. — Нет, стало быть, детей. Она первый ребенок, с которым я близко столкнулся. Почему-то мне грустно на нее смотреть. Вообще грустно смотреть на детей. Как будто я чем-то перед ними виноват. И чтобы они ничего такого не заметили, я стараюсь быть с ними строгим. Меня воспитывали очень строго.
— Мне это незнакомо, — отозвался Жан…
Они ужинали: яичница на сале, молоко, творог, хлеб, зеленый лук со сметаной. Жан сало есть не мог — художник понимающе кивнул: «реликт, мусульманские заповеди, обычаи…»
— Да нет! — сказал Жан и засмеялся. — Просто с детства не привык, не могу. А вот старший брат, например, может. Да и много таких казахов я знаю. А с другой стороны, знаю русских, которые тоже не едят сало.
— Бывает, — согласился художник. — Один мой знакомый не может есть лук. Ни в каком виде.
Девочка смотрела на старших во все глаза.
Жан вскочил вдруг, бросился к своему рюкзаку и извлек из него целую пригоршню коричнево-золотистых шариков.
— Это баурсаки, — сказал он. — Национальное наше.
— Любопытно, — произнес художник и попробовал. — Никогда не доводилось. Да, вкусно. Такой привкус… — И запил молоком.
И девочка попробовала и уже больше ни до чего не дотрагивалась, уплетая шарик за шариком.
Потом убрали со стола. Художник велел девочке ложиться спать, и та неспешно разделась и забралась под одеяло.
— А вы? — спросил он Жана.
— Да. Пожалуй. Тоже лягу. Надо завтра пораньше встать.
— Я всегда рано витаю, — сказал художник. — Люблю утро. Особенно чистые восходы. Проспать такое время — это, уверяю вас, серьезная потеря.
— Я тоже люблю утро, — ответил Жан.
Они улеглись, свет погас. Дыхание художника скоро стало глубоким и мерным.
— Ты спишь? — зашептала девочка. — Ее изголовье находилось рядом с изголовьем Жана.
— Еще нет.
И они опять начали шептаться.
— Ты не русский?
— Нет. Я казах.
— А как это?
— Ну, бывают… разные национальности, разные люди. Бывают казахи, узбеки, молдаване, русские, белорусы. Очень много разных национальностей.
— А я русская?
— Да.
— А там, где ты живешь, все как ты?
— Нет. Там и татары, и корейцы, и украинцы, и немцы.
— И русские есть?
— Конечно. Очень много.
— Я еще никогда не видела ка…
— Казахов?
— Ага.
— Вот и увидела. Интересно увидеть нового человека?
— Ага.
— Ты, когда вырастешь, еще много разных народов увидишь.
— И казаков?
— Конечно. Только не казаков, а казахов.
— Казахов.
— Вот правильно.
— А ты уйдешь в Макарове…
— Ты увидишь других. Казахов много. Их знаешь сколько? Их больше пяти миллионов.
— Ого-го! А русских?
— Русских во много раз больше. Сто тридцать миллионов.
— Ого-го! А почему?
— Так получилось. Россия больше Казахстана. Это сложилось исторически.
Последняя справка Жана была, по-видимому, слишком мудреной, как, впрочем, и сама национальная тема, да и исчерпала она себя, скорее всего, и девочка безо всякого перехода спросила:
— А у вас сказки бывают?
— Конечно, а как же.
— Я ни одной, ни одной не знаю ка…
— Казахской сказки? Ну, это не беда. Сказки, — казахские, русские или любые другие, — они — для всех, Сказка есть сказка. Когда-нибудь узнаешь и казахские.
— А русские я все знаю, — сказала девочка.
— Ладно. — Жан подумал. — Расскажу тебе одну сказку. Считай, что она казахская. Хорошо?
— Ага.
