В отечественной историографии видовая модель мемуаристики, основанная (что принципиально важно) исключительно на российском материале, создана главным образом усилиями А. Г. Тартаковского[561]. Эта модель имеет два измерения: по «горизонтали» (коэкзистенциальное измерение) фиксирует три видовых признака мемуаров – (1) повествование о прошлом, основанное на (2) личном опыте и (3) собственной памяти мемуариста[562]; по «вертикали» (эволюционное измерение) выделяет три этапа эволюции мемуаристики – «переход от внутреннефамильных по преимуществу целей мемуаротворчества к предназначению мемуаров для обнародования, для печати»; «превращение их в фактор идейно-политической борьбы и литературно-общественного движения»; «осознание значимости мемуаров для исторического познания и включение в их целевую установку расчета на будущего историка»[563].
Итак, исследование российской мемуаристики приводит А. Г. Тартаковского к выводу, что мемуары, в которых повествуется об общественно значимых событиях, возникают веком позже мемуаров, имеющих преимущественно внутрифамильные цели.
Проведем испытание этой модели с привлечением западноевропейского материала.
Признавая огромный вклад А. Г. Тартаковского в развитие источниковедения российской истории, мы не можем не отметить некоторые сложности в практическом применении предложенной им видовой модели мемуаристики.
Можно согласиться с тем, что функция мемуаров – реализация исторического самосознания личности. Именно на этом в точном соответствии с теорией источниковедения, предполагающей выявление видовой природы исторического источника по его первичной социальной функции, строит А. Г. Тартаковский определение вида. Однако назначение определения не только в том, чтобы раскрывать содержание понятия, но и в том, чтобы позволять отграничивать определяемую совокупность объектов от всех прочих.
Понятие
Кроме того, если мы опять же в полном соответствии с теорией источниковедения попытаемся определить вид источника по первичной социальной функции – «реализация исторического самосознания личности», то столкнемся со значительной проблемой, поскольку вполне очевидно, что историческое сознание в русском обществе формируется с 60‑х годов XVIII в. по 60‑е годы XIX в., а мемуары появляются веком раньше – с конца XVII в.
Можно, конечно, считать возникновение мемуаристики устойчивым признаком существования «исторического самосознания» и на этом основании утверждать, что оно сложилось одновременно с возникновением мемуаристики, – при этом не суть важно, относить ли возникновение мемуаристики к 60‑м годам XVIII в. или считать, что историческое самосознание сформировалось в конце XVII в., и в том и в другом случае мы столкнемся с существенными сложностями.
Рассмотрим подробнее оба варианта.
Вариант первый: отнести возникновение российской мемуаристики к 60‑м годам XVIII в.
Во-первых, оставаясь в границах данного вида исторических источников, мы не сможем определить видовую принадлежность целого ряда весьма известных источников российской истории, таких как, например, «Записки» Н. Б. Долгорукой, традиционно считающиеся классическим примером мемуаристики.
Во-вторых, при сопоставлении с западноевропейским материалом мы будем вынуждены признать, что в России мемуары возникли спустя два с половиной века после их появления в Европе, что, конечно, теоретически возможно, но сразу же вызывает патриотическое желание поточнее проверить этот вывод и смириться с ним только в том случае, если он будет научно доказан.
В-третьих, при рассмотрении мемуаристики в соотнесении с корпусом исторических источников Нового времени окажется, что мемуары возникают позже, чем появляются другие виды исторических источников этого периода или чем происходят значительные изменения существовавших и в предшествующий период видов, таких как законодательство, что совершенно не согласуется с теми критериями выделения корпуса исторических источников Нового времени (эмансипацией индивидуальности и созданием вторичных социальных связей), которые были обоснованы выше.
