Монах. Ну что же, вы могли допустить небольшую ошибку в счислении. Это случается и с лучшими мореплавателями.
Колумб. В счислении? Разве я занимался этим? Разве я ученый? Нет, отец мой, я ведь руководствовался не логикой, как делают мужи науки; я не пробирался в мгле с фонарем, как они, – я увидел эти земли при блеске молнии, всего на миг.
Монах. И поверили. А вера, сказано, движет горами.
Колумб. Поверил. Поэтам свойственно верить и доверять. Поэтам. Но вера должна чем-то питаться. Ах, почему здесь нет Хуаны!
Монах. Не только вера должна питаться, но и грешное тело…
Вот те на! Это пошло бы на закуску, только сперва не мешало бы пообедать. Не будь это тяжким грехом, я стал бы подумывать о людоедстве… (Прикасается к руке женщины.)
Женщина. Прочь, презренный разбойник!
Монах. Не грешите, дочь моя. Я всего лишь священнослужитель.
Женщина. Подлый пират, вот ты кто! Не смей прикасаться к графине Мендоса-и-Фуэгос!
Чернобородый. Справедливо. Думаю, что первым прикоснусь к ней я, и не пальцем, клянусь богородицей.
Графиня. Скорее я брошусь в воду!
Колумб. Все святые! Что это за чудо? Откуда вы?
Графиня. Меня схватили…
Монах (прерывает ее). Графиня Мендоса-и-Фуэгос намеревалась сказать вашей светлости, что лишь только она узнала о вашем небывалом путешествии, ее охватило – именно охватило…
Чернобородый. И охватит еще покрепче, как только…
Монах. Охватило горячее желание сопутствовать вам в этом предприятии.
Чернобородый. Куда это он клонит?
Монах. Поэтому она села на первый же корабль и, как видите, догнала нас.
Высокородная графиня, прошу вас: сеньор адмирал их католических величеств, дон Кристобаль Колон.
Графиня. Адмирал! Не слыхала…
Монах. Графиня поражена: она, разумеется, не слыхала еще столь благозвучного имени в сочетании с высоким званием.
Колумб (растерянно). Я рад… счастлив… преклоняюсь перед вашим мужеством, графиня.
Чернобородый (мрачно). Покусала двух матросов, пока удалось скрутить ее.
Колумб. Прошу же, прошу вашу милость в салон. Я воистину счастлив видеть вас своей гостьей, большей награды я не мог бы получить, будь даже Новый Свет уже открыт и нанесен на карту.
Чернобородый. Нечего сказать, услужили вы мне. Может, вы и давали обет воздержания, но я-то его не давал!
Монах. Воздержимся говорить о воздержании. Я полагаю, что мы сделали великое дело. Теперь адмирал вновь обрел источник веры.
Чернобородый. Вот уж о чем я не стал бы беспокоиться.
Монах. И напрасно, сын мой. Потеряв веру в себя и новые земли, адмирал приказал бы повернуть назад.
Чернобородый. Он мог бы вернуться один, вплавь.
Монах. Не торопитесь с выводами. Не кажется ли вам, любезный капитан, что наши развлечения рано или поздно приведут к печальному концу?
Чернобородый. Рано же вы собрались каяться.
Монах. Я думаю не о покаянии, напротив.
Чернобородый. Если вы не верите, что я жив и здоров, я могу дать вам возможность убедиться в этом. А жив и здоров я потому, что всегда умел вовремя закончить игру.
Монах. Все от бога. И если ему заблагорассудится прекратить наши игры раньше, чем захотим мы, то это будет концом уже в самом полном смысле слова. Но именно в таком случае небезвыгодно укрыться за широкой адмиральской спиной.
Чернобородый. Станет он нас укрывать, как же!
Монах. Если он поймет, что его водили за нос – конечно, нет. Но теперь ему придется выгораживать себя, ее, а с нею и нас.
Чернобородый. Не очень-то верится. Я знаю, как происходит суд, когда ловят пиратов.
Монах. Пусть воспоминания вас не терзают. Достаточно и голода.
Чернобородый. Кстати, в последний раз мы взяли целый ящик яиц. Не знаете ли вы, куда он девался?
Монах. Понятия не имею. Я соблюдаю посты, и сейчас мысли о скоромном не могут получить доступ ко мне.
