Напару с женой им удаётся уговорить архитектора чуток умерить масштабы. И кстати, прорубить в боковой стене окна, кои Мендельсон считает буржуазным предрассудком. Будучи призван к здравому смыслу ("Тебе предрассудок, а мне тут жить"), архитектор окна пробивает. Из вредности – круглой формы, как в лучших домах Хоббитании.
В общем, второй этаж получается скромнее первого (не мрамор, а плитка), зато уютнее.
А архитектор является к заказчику и сообщает, что всё путём, остаётся один этаж и…
Вайцман – человек воспитанный, посему сообщение о том, что денег ВАЩЕ нет, ему удётся облечь в форму довольно пристойную.
А архитектор – ни в какую, мол нельзя комплекс оставлять незавершённым, позор и всё такое.
В конце концов приходят они к компромиссу.
Третий этаж бывает-таки построен, но состоит ровно из одной комнаты – что делает его изрядно похожим на рубку субмарины.
Говорят, раньше в ясную погоду оттуда можно было видеть окрестности Иерусалима.
"Тебя просил зайти Берл".
Для отцов-основателей Израиля – "предложение, от которого нельзя отказаться".
Берл Кацнельсон. Нечто маленькое, встрёпанное, вечно в мятой одежде. Ни особых должностей, ни политического образования. В прошлой жизни вообще-то – просто библиотекарь.
Тем не менее с любыми проблемами отцы-основатели идут именно к нему. Кацнельсон проблему выслушивает, после чего закладывает руки за спину и начинает ходить по комнате, говоря сам с собой вслух, в стиле известного мультперсонажа. Продолжается это хождение по нескольку часов, причём отцы-основатели сидят, стараясь не отсвечивать и смотрят ему в рот. Потом хождение прекращается и выдаётся решение.
В ста процентах случев – верное.
1963 год. В Израиль приезжает премьер-министр Бирмы У Ну. Дорогому гостю показывают достижения страны. Особенная гордость – высаженные своими руками леса под Иерусалимом.
Гость впечатлён. Он ёрзает на месте и выглядит крайне обеспокоенным. Переводчик переводит: "Господин премьер-министр просит передать, чтобы вы были очень осторожны с этими деревьями. Они ведь РАЗРАСТУТСЯ!"
В Израиле – невиданное. Голодовка протеста. Некий товарищ ставит палатку у самого Кнессета и обещает голодать, пока…
Народ стоит, глазеет.
Тут подъезжает премьерский лимузин, из лимузина появляется самолично Голда Меир. И, гремы многочисленными кастрюльками, бежит к голодающему.
"Ой-вэй, какой ты бледный, какой худой! Куда смотрит твоя мама! Вот, я тебе супчику принесла, скушай, ложечку за маму…"
Короче, голодовка накрывается тряпочкой.
1808 год. Генерал-адъютант Михаил Долгорукий, 28 лет. Фаворит княжны Екатерины Павловны.
Прибывает на фронт, в ставку генерал-лейтенанта Тучкова. И требует немедленно передать командование ему.
Тут получается у них распальцовка в стиле "А ты кто такой". С закономерным вызовом на дуэль.
Тучков отвечает, что генералам на войне стреляться – только противника радовать. И предлагает вместо того прогуляться вдоль линии фронта.
Что-то среднее между Судом Божьим и русской рулеткой.
…И решается вопрос при помощи трёхфунтового шведского ядра. Некрасивая такая дырка.
А через два дня после дуэли приносят Тучкову письмо из Санкт-Петербурга о производстве Долгорукова в генерал-лейтенанты с передачей командования и разрешением жениться на княжне.
Как это было в классике:
Спросил: «Какого числа?»
И с грустью понял, что почта
Сюда слишком долго шла…
Уходя в отпуск, генерал Ушаков оставляет полк полковнику Ралю.
Неизвестно, что он обнаруживает по возвращении, но только выходит у господ офицеров разговор тяжёлый и неприятный. И кончается разговор вызовом на дуэль. Стреляет полковник стреляет отлично, что генерал стрелок весьма посредственный – ему тоже известно. Посему дуэлью он особо не беспокоится, откладывает недельки на две, берёт отпуск и начинает разгребать дела.
Генерал тоже берёт отпуск. И две недели с утра до вечера ходит в тир.
Назначенный день, дуэль. Стреляет полковник – пуля попадает в золотой образок на шее генерала. Стреляет генерал – полковник убит на месте.
Мораль: ТРЕНИРОВАТЬСЯ НАДО!
Вызывает как-то поэт Дельвиг на дуэль критика Фаддея Булгарина.
Булгарин, ветеран наполеоновской армии, прошедший с нею всю Россию до Москвы, отвечает холодным отказом: "Скажите барону Дельвигу, что я на своём век видел более крови, нежели он – чернил".
1814 год. Париж. Оккупация.
Поручик Телавский обедает в парижском ресторане. Подсаживаются человек десять французских каваллеристов.
Начинаются разговоры, шуточки…
А Телавский – мужик здоровенный, рубака – но притом человек прекрасного образования, умный и превосходно воспитанный.
Блестяще отшучивается – на французском же, и в общем-то откровенно развлекается.
Но тут следует шуточка уж совсем за гранью фола – и поручик понимает, что всё, шуточки кончились.
