Приведу одну сценку из провинциальной жизни начала XVIII века; в ней во весь рост встает перед нами типичная фигура русского администратора того времени. В 1711 году казанский губернатор Апраксин должен был отправиться в поход за Кубань. Уезжая, он оставил в Казани своим наместником четырехмесячного сына. К малолетнему правителю были приставлены слуги, которые должны были справлять от его имени всякие дела. Жители Казани были созваны в торжественное собрание, перед которым вынесли под одеялом губернаторского младенца, и здесь был прочтен указ о назначении его заместителем отца. По возвращении из похода, Апраксин устроил новое представление, следующим образом описанное в официальном послужном списке кубанского похода: «Как он (Апраксин) сам в Казань возвратился, так того сына своего приказал маме вынести под одеялом в палату, где множество людей было, и благодарил за мудрые его поступки; а он стал плакать, и ближний боярин Апраксин ко всем людям молвил такое: «Вот-ста, смотрите, какое у меня умное дитя: обрадовался мне, да и плакать стал!», — и люди ему ответствовали: «Весь, государь, в тебя». На то он людям сказал: «Да не в кого же-ста быть, что не в нас, Апраксиных». Как хотите, а подобные сцены могли разыгрываться только в то время, когда под новыми иноземными названиями «губернаторов», «ландратов», «комендантов» продолжали еще сохранять свою силу старые московско-татарские типы провинциальных управителей. Губернией управляет грудной младенец, и дела вершат за него старые челядинцы настоящего губернатора, находящегося в отлучке!
Таковы были нравы той среды провинциальных администраторов, в которую пришлось вступить Артемию Петровичу Волынскому, назначенному губернатором во вновь учрежденную Астраханскую губернию. Прошло всего семь лет после того, как он начал свое общественное поприще скромным военным курьером, и он уже стоял полновластным хозяином во главе обширного края, охватившего все южное Поволжье от Самары до северного побережья Каспийского моря. Летом 1719 года Волынский прибыл в Астрахань.
Среднее и нижнее Поволжье вошло в состав Русского государства еще в XVI столетии, после покорения Казани и Астрахани царем Иваном Васильевичем Грозным. Но и в начале XVIII века эта громадная окраина Европейской России все еще оставалась заброшенным пустырем, где господствовали инородческие племена и орды, где русское население ютилось ничтожными поселками на далеких расстояниях друг от друга, где богатства природы лежали почти нетронутыми, непроизводительно пропадая для экономического развития России. Здесь все еще было в будущем, все еще ожидало энергичных и просвещенных деятелей. От Саратова до Астрахани по двести, по триста верст не встречалось «никакого жила», т. е. никакого признака культурной оседлости; в самой Астрахани, производившей на наблюдателя впечатление пестрого, разноязычного, азиатского торжища, русских «купецких людей» было «зело мало». В таком же зародышном состоянии, как торговля, находилась и добывающая промышленность: рыбный и соляной промыслы оставались в «великом небрежении», не принося казне и сотой доли того дохода, какой можно было бы из них извлечь при разумном и деятельном хозяйстве; хлебопашеством население занималось лишь в одном уголке этого обширного края, близь города Симбирска, так что Симбирск являлся единственным поставщиком хлеба на все южное Поволжье, постоянно страдавшее от бесхлебицы. Волга, эта будущая могучая артерия портово-промышленного движения, служила лишь торной дорогой буйных ватаг «понизовой вольницы», постоянно пополнявшейся беглыми крестьянами, холопами, казаками, всеми, кто бежал на свободный простор далеких окраин от «государева тягла» и господских насилий. Редкие поселки трудового русского населения, не углублявшиеся в степь, жавшиеся к волжскому берегу, попадали между двух огней: с Волги то и дело приходилось ждать в гости «понизовую вольницу», а со стороны степи грозили набеги кочевых инородцев. Там, в степях, начиналась настоящая Азия: башкиры, киргизы, калмыки, признавшие подданство России, продолжали безраздельно владеть степью, жили в ней ордами, управлялись своими ханами и старшинами. Официальное подчинение России нисколько не мешало им грабить и опустошать русские владения, наводя страшную грозу на представителей русской власти, царских воевод, сидевших по городам с малочисленными ратными гарнизонами. Повелитель калмыцкой орды, грозный хан Аюка держал себя настоящим степным царьком; сильный своими успешными набегами на Крым, Прикавказьс и Среднюю Азию, он небрежно играл присягой русскому царю, то возобновляя, то вновь нарушая ее, заставляя русское правительство вступать с собой в дипломатические переговоры как с самостоятельным государем.
