– Слушайте вы, глупые девочки, – произнесла я запальчиво, – не смейте смеяться над тем, чего вы не поймете никогда… А если еще раз кто-нибудь из вас осмелится переврать умышленно хоть одну букву в моей фамилии, я тотчас же отправлюсь к начальнице и пожалуюсь на шалунью.
– Ах ты… – взбеленилась на меня девочка с вихрами. – Фискалка!
– Что?.. – злобно наступила я на нее, не поняв незнакомого слова, но смутно чувствуя в нем какое-то оскорбление.
– Фискалка, – пискнули за нею все подряд.
– Фискалка!.. Фискалка!.. Злючка!.. Злючка! Фискалка!
Я зажала уши, чтоб ничего не слышать… Мое сердце болезненно ныло.
«Что я им сделала? – мучительно сверлило мой мозг. – За что они мучают и терзают меня? Неужели не найдется ни одной доброй души среди них, которая бы заступилась за меня?..»
Увы! Ни одной… Вокруг меня были только недружелюбные лица, и сердитые возгласы и крики раздавались в группе. Вдруг дверь отворилась и вошла классная дама…
Пронзительный звонок возвестил час вечернего чая. Поднялась суматоха. Девочки торопливо становились в пары. Я же осталась, не двигаясь, на прежнем месте.
– Komm, mein Kind, her![54] – услышала я оклик классной дамы и пошла на ее зов. – Вот твоя пара, иди с нею.
И она подвела меня к высокой девочке, недружелюбно поглядывавшей на меня из-под белобрысых бровей.
Пары двинулись… Я заметила, что воспитанницы идут под руку, и, нерешительно подвинувшись к моей соседке, протянула ей руку. Но она отскочила от меня, как ужаленная, и резко произнесла:
– Пожалуйста, не лезь… Я ненавижу фискалок.
Я поняла, что класс объявил мне войну. И мне стало невыразимо грустно.
– Новенькая!.. Новенькая!.. – слышалось всюду между старшими и младшими классами, одинаково одетыми в зеленые камлотовые[55] платья.
В столовой ученицы продолжали изводить меня:
– Ты татарка? – внезапно раздалось с дальнего конца стола, и та же бойкая девочка, изводившая меня в классе, не дождавшись моего ответа, насмешливо фыркнула в салфетку.
– Mesdam’очки, – продолжала она сквозь смех, обращаясь к подругам, – она, наверное, татарка, а татарская религия запрещает есть свинину… Ты можешь радоваться, Иванова, – добавила она в сторону белокурой маленькой толстушки, – каждый раз, как будут подавать свиные котлеты, Джаваха отдаст тебе свою порцию.
Все девочки захихикали… Та, которую называли Ивановой, подняла голову и произнесла по адресу первой шалуньи:
– А ты будешь смотреть и облизываться.
– Больше тебе ничего не запрещено твоей религией? – вмешалась в разговор хорошенькая миниатюрная девочка. – А то я очень люблю пирожные…
И опять обидный смех. Я решила молчать и завтра же упросить папу забрать меня отсюда.
После долгой вечерней молитвы мы поднялись на четвертый этаж и вошли в дортуар.
Длинная, как и столовая, комната с выстроенными рядами постелями, примыкающими изголовьями одна к другой, была освещена газовыми рожками. Между кроватями было небольшое пространство, где помещались ночные шкафики и табуреты.
Fräulein Геринг, или Кис-Кис, как называли институтки классную даму, ласково указала мне мое место.
Судьба решительно восстала против меня: в головах моих помещалась постель злой девочки с ангельским личиком, а рядом со мною была постель шустрой Бельской – моего главного гонителя и врага.
Делать было нечего, и я твердо решила все стерпеть безропотно… Сняв свои неуклюжие зеленые платья, воспитанницы очутились в коротеньких нижних юбочках и белых кофточках, а на голове их красовались смешные чепчики, похожие на колпачки гномов.
Я прошла вместе с другими в умывальную. Там было еще шумнее. Девочки мылись так усердно жесткими перчатками из люфы, что спины их напоминали цветом спелые помидоры.
– Душка, не брызгайся! – слышалось в одном конце умывальни.
– Кира Дергунова, одолжи твою губку, – неслось с другого конца.
Кира протягивала губку, выжимая ее по дороге как бы нечаянно на спину соседки… Крик… визг… беготня. В углу около комода с выдвинутою из него постелью для прислуги высокая, стройная, не по годам серьезная Варюша Чикунина, прозванная за свое пение Соловушкой, стоя расчесывала свои длинные шелковистые косы и пела вполголоса:
Девочка с таким нежным голоском и мечтательными глазами не могла быть злою, по моему мнению, и поэтому я смело подошла к ней и спросила:
– Не знаете ли, за что меня здесь возненавидели?
Она внезапно оборвала песню и вскинула на меня удивленные глаза.
Я повторила вопрос.
Но в ту же минуту к нам подскочила рыженькая воспитанница с удивительно белым личиком и дерзко крикнула мне в лицо:
– Потому, что ты хотела на нас жаловаться, а мы ненавидим фискалок.
– Но если вы оскорбляете меня!.. Княжна Джаваха не прощает оскорблений, – надменно ответила я.
– Ха-ха-ха! – рассмеялась Краснушка, как называли подруги рыженькую девочку. – Скажите, как важно!.. Княжна Джаваха! Да вы знаете ли, mesdam’очки, что на Кавказе у них все князья. У кого есть два барана – тот и князь.
