И действительно, все казалось мне теперь пустяками в сравнении с дружбой Ирочки. Институт уже не представлялся мне больше мрачной и угрюмой тюрьмой. В нем жила со своими загадочно-прозрачными глазками и колокольчиком-смехом белокурая фея – Ирэн.
Краснушка даже языком прищелкнула от удовольствия и обвела класс торжествующими глазами.
– Браво, Запольская, браво! – раздалось со всех сторон, и девочки запрыгали и заскакали вокруг нашей маленькой классной поэтессы.
Дежурная дама, страдавшая флюсом, вышла полежать немного в своей комнате, и мы остались предоставленными самим себе.
– Милочки, да ведь она это у Лермонтова стащила, – внезапно запищала всюду поспевающая Бельская.
– Что ты врешь, Белка! – напустилась на нее обвиняемая.
– Ну, да… «Воздушный корабль»… «По синим волнам океана, – так начинается, – лишь звезды блеснут в небесах, корабль одинокий несется, несется на всех парусах». А у тебя…
– Ну да, я и не скрываю… Я за образец взяла… Даже и великие поэты так делали… А все-таки хорошо, и ты из зависти придираешься. Хорошо ведь, mesdam’очки? – И она обвела класс сияющими глазами.
– Хорошо, Маруся, очень хорошо, – одобрили все. – Вот-то обозлится Церни!
Церни был наш учитель арифметики. Длинный и сухой как палка, он поминутно злился и кричал. Его в институте прозвали «вампиром». Его уроки считались наказанием свыше. Страница журнала, посвященная математике, постоянно пестрела единицами, нулями и двойками. Больше десяти баллов он не ставил даже за самый удовлетворительный ответ.
– Хорошо, – говорил он, улыбаясь и обнаруживая при этом большие желтые зубы, – вы заслуживаете десять баллов.
– Но почему же не двенадцать, monsieur Церни? – расхрабрившись, приставала ободренная похвалой девочка.
– А потому, г-жа Муравьева, что только Господу Богу доступны все знания на первый балл, то есть на двенадцать. Мне, вашему покорному слуге, на одиннадцать, а уж вам, госпожа Муравьева, на десять.
– Ах, душки, – возмущалась Додо вполголоса, вернувшись на свое место, – вампир-то какой грешник! Самого Бога замешал в свою поганую арифметику!
Церни ненавидели всем классом, а после несправедливо поставленной Милочке Корбиной, прилежной девочке, двойки за непонятную ей задачу его решили «травить». Только на уроках Церни около доски всегда лежал обгрызок мелка, в чернильнице постоянно плавали мухи, а перо клалось умышленно такое, что им едва можно было расписаться в классном журнале.
Тане Покровской, обожавшей Церни (у Тани Покровской всегда все как-то выходило «не слава Богу» и ее признавали неудачницей), строго запретили «выручать вампира».
– Делайте с ним что хотите, mesdam’очки, но прекращать мое обожанье теперь, когда вы его решили травить, я считаю подлостью, – кротко заявила она.
– Ну и обожай своего вампира, а мы все-таки его изведем вдребезги, – решила Запольская и тотчас же села за свое стихотворение…
Муза улыбнулась Марусе, и начало пародии на «Воздушный корабль» вышло довольно удачным.
Краснушка была не прочь продолжать в том же духе, но муза заупрямилась, и девочка ограничилась только одним четверостишием, которое бойко подмахнула под стихотворением:
Было решено положить листочек со стихом на стол около чернильницы. На этот раз, как бы золотя пилюлю, Церни положили мелок с красивой оберткой и бантом. Даже приклеили на бант картинку с изображением улетающего в небо ангела.
– Это предсмертное удовольствие, – смеялись шалуньи, – ведь умирающим всегда делают что-нибудь приятное, а вампир, наверное, прочтя стихи, лопнет от злости!
Я подошла последней к кафедре. В этот день я была дежурной по классу, и в моей обязанности лежало посмотреть, все ли необходимое приготовлено учителю. Все было на месте, не исключая и злосчастного листка со стихотворением. Едва успела я открыть чернильницу и вытащить из нее двух утопленниц-мух, как дверь широко распахнулась, и рыжий длинный сухой Церни влетел в класс.
Еле кивнув привставшим со своих мест девочкам, он взобрался на кафедру и готовился уже приступить к вызову учениц, как вдруг взор его упал на злополучный листок. Осторожно, худыми, кривыми пальцами, словно это была редкостная драгоценность, Церни взял его и, приблизив к самому носу, начал читать вслух!..
По мере чтения лицо его из землисто-серого становилось багрово-красным.
