удивительно отчетливо и чисто произнес он заключительные строки и отложил листок.
Гробовая тишина наступила в комнате. Церни откинулся на спинку стула и злобно-торжествующими глазами обвел класс… Протянулась минута, показавшаяся нам вечностью. Молчал класс, молчал Церни. Злополучный листок снова красовался в его руках.
Спустя несколько мучительных минут он сладчайшим голосом обратился к классу:
– Не правда ли, остроумное произведение, mesdames? Горю нетерпением познакомиться с именем талантливого автора.
Но все молчали… Это была жуткая тишина, от которой становилось горько во рту и больно ныло под ложечкой.
– Ну-с, если сам автор не желает назваться и прячется за спины подруг, – неумолимо-спокойно продолжал Церни, – то, делать нечего, приступим к допросу. Кстати, входя в класс, я кое-что заметил. Надеюсь, у виновной хватит достаточно смелости не отпираться?
Что это? Злые и холодные глаза вампира уставились на меня…
«Что ему надо? – мучительно сверлило мой мозг. – Что он смотрит?»
– Не будете ли любезны назваться сами? – И снова гневные глаза остановились на мне.
Я почувствовала, как вся кровь то приливала, то отливала в моем лице, как вдруг похолодели мои дрожащие пальцы, и я уже не могла отвести взгляда от злых и пронизывающих меня насквозь глаз учителя.
И вдруг случилось то, чего никто из нас не ожидал: Таня Покровская вскочила со своей парты и, молитвенно сложив руки, прокричала на весь класс, давясь тщетно сдерживаемыми слезами:
– Monsieur Церни, миленький, ей-богу, мы не нарочно…
Учитель нахмурился. Я видела, как побелел кончик его длинного носа, а глаза стали еще злее.
– Госпожа Покровская, успокойтесь, – холодно-сдержанно произнес он и пристально посмотрел на сконфуженную девочку, – нарочно или нечаянно сделано это, мне все равно.
Я желаю знать, кто это сделал?
– Господи! Миленьким назвала – ничего не помогает, – сокрушенно произнесла бедная Таня и прибавила громким шепотом: – Аспид бесчувственный, не хочу обожать его больше… Вампир!
Нервы наши были напряжены донельзя. Многие девочки искренно раскаивались теперь в своем поступке.
А Церни все еще смотрел на меня, чуть не доводя меня до слез этим пристальным взглядом.
– Итак, виновная упорно не желает сознаться? – еще раз услышали мы его неприятный звенящий голос.
Новое гробовое молчание воцарилось в классе.
– Я жду.
После новой паузы он неожиданно вытянулся на кафедре во весь свой громадный рост и, подойдя к моей парте, произнес невыносимо противным голосом:
– Княжна Джаваха, это сделали вы!
Я вздрогнула и подняла на него вопрошающий взгляд.
– Это сделали вы! – еще раз невозмутимо произнес Церни. – Я видел, как вы положили листок около чернильницы, когда я входил в класс.
И, нервно вздрагивая от злости, он большими шагами вернулся на кафедру.
– Я требую, чтобы вы признались в поступке сами, – продолжал он уже оттуда, – и потому спрашиваю вас еще раз: вы ли, княжна Джаваха, положили на кафедру стихи?
Я оглянулась… Бледные встревоженные личики с молящим выражением смотрели на меня. И я поняла их, эти взволнованные, испуганные лица моих недавних врагов. Поняла и… решилась.
Поднявшись со своего места, я твердо и внятно проговорила:
– Monsieur Церни, простите. Это сделала я.
– А! – как-то жалобно вырвалось у него, точно он пожалел, что не ошибся в своем предположении; но тотчас же, как бы спохватившись, добавил: – Я очень доволен, что вы сознались. Что касается меня, то я не хочу заниматься с девочками, у которых нет сердца. Завтра же меня здесь не будет.
И, сказав это каким-то новым, опечаленным и размягченным голосом, он поспешно сошел с кафедры и исчез за дверью. Класс дружно ахнул.
Не знаю почему, но последние слова ненавистного вампира больно ущипнули меня за сердце.
Не вполне сознавая, что делаю, я опрометью бросилась из класса. Церни невозмутимо шагал по коридору своими длинными ногами, и я едва успела настичь его у дверей учительской.
– Monsieur Церни, – прошептала я, краснея, – monsieur Церни, пожалуйста, не уходите от нас! Ради Христа!
Он насмешливо пробормотал сквозь зубы:
– Запоздалое раскаяние, г-жа Джаваха. Впрочем, лучше поздно, чем никогда.
– Ах нет! Ах нет, monsieur Церни… – не помня, что говорю, лепетала я, – не уходите… Зачем бросать место из-за глупой выходки глупых девочек… Простите меня, monsieur Церни… Это было в первый и последний раз. Право же… это такая мука, такая мука… – И, совсем забывшись в моем порыве, я закрыла лицо руками и громко застонала.
Когда, отняв руки, я взглянула на Церни, то не узнала его преобразившегося лица: до этой минуты злые и насмешливые глаза его странно засветились непривычной лаской, от которой все лицо перестало казаться сухим и жестким.
– Госпожа Джаваха! – несколько торжественно произнес он. – Я вас прощаю… Ступайте объявить классу, что я и вас, и всех их прощаю от души…
– Ах, monsieur Церни, – порывисто вырвалось у меня, – какой вы великодушный и милый!
Влетев в класс с радостной вестью, я увидела следующую картину: Краснушка дописывала на доске белыми крупными буквами последнюю строчку.
Надпись гласила:
