Многие городские легенды, услышанные в Бостоне молодым Эдгаром По, легли в основу его творчества. Не менее удивительные превращения с людьми и предметами происходят и в «Петербургских повестях» Гоголя. Среди самых популярных городских мифов, нашедших отражение в литературе, – легенда об ожившей статуе. Пушкинский «Медный всадник» стоит первым в ряду петербургских мистерий.
Схожее бостонское предание отражено в «Легендах старого дома» Н. Готорна: «По улице, в одежде, развеваемой утренним ветерком, шло деревянное изваяние, то освещаемое солнцем, то скрываемое тенью домов – те же лицо, фигура, одежда…» Темы карточного долга и убийства ростовщика, столь популярные в петербургских сюжетах, слились воедино в бостонской истории о гибели профессора Паркмена.
Книжный образ города как носителя специфической культуры появляется с развитием жанра романа во второй половине XIX столетия. При всем различии Петербурга Достоевского и Бостона Генри Джеймса город выступает не только как фон для развития сюжета, но и в качестве полноправного персонажа романа. Достоевский говорил о «власти города как единого целого над его обитателями».
Откроем первую страницу «Преступления и наказания»: «На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, повсюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу…»
Совсем иными предстают отношения города и его жителей в классическом «бостонском» романе: «Бывают летние дни, когда действительно очень жарко. Приходит порой и серенькая погода с запада, принося с собой дыхание ранней осени, и желтизна в листве на длинном спуске улицы Маунт-Вернон наводит на гуляющего тихую грусть. Когда гусеница, насытясь листьями липы на Честнат-стрит, начнет ткать себе саван где-нибудь на кирпичной стене, это будет половина июля; потом придет тяжко дышащий август, а вот уже и сентябрь надвинулся, прежде чем городской житель успел порассуждать о том, каков бывает город в мертвый сезон» (У. Д. Хоуэллс «Карьера Сайласа Лэфема»).
Бостон и Петербург – тема, рождающая множество ассоциаций. Оба города обнаруживают близость даже в расхожих исторических клише, таких, как «колыбель революции». «Афины Америки» и «Северная Пальмира» во все времена вызывали самые противоречивые оценки. «Город пышный, город бедный…» – таковым было начало русской полемической традиции. Наиболее последовательным в неприятии пуританского духа Бостона оказался его уроженец Эдгар По. Множество насмешек в литературных кругах вызывали «бостонские брамины», называвшие себя «аристократами духа».
писал о Петербурге Н. А. Некрасов.
Схожим в исторической судьбе двух городов оказалось и то, что в разное время они пережили резкое снижение политико-экономического статуса: Бостон – от положения крупнейшего торгового центра и порта Америки до полупровинциального затишья через сто лет, Петербург – от имперского величия до «города с областной судьбой»… «Духовно этот город все еще столица, – писал о Петербурге Бродский, – он в таком же отношении находится к Москве, как Флоренция к Риму или Бостон к Нью-Йорку».
Вполне может быть сопоставимо соперничество и диалог двух столиц в рамках своей национальной культуры: более раскованный и легкий «московский дух», теснее связанный с истинно русской традицией, и холодноватая рационалистическая петербургская среда; космополитическая энергия Нью-Йорка, ярко воплощающая американский характер, и аристократическая чопорность Бостона.
Чарльз Диккенс.
Различие Бостона и Нью-Йорка проявлялось во всех сферах – от экономического статуса до особенностей психологии горожан, от уклада быта до общей духовной атмосферы. Чарльз Диккенс, посетивший США в 1842 году, запечатлел эти различия на страницах «Американских заметок»: «Жители Бостона отличаются утонченностью интеллекта и на голову выше обитателей других городов, что, несомненно следует отнести за счет незаметного влияния кембриджского университета… Многие из числа бостонской и окрестной аристократии – да, очевидно, и многие из местных представителей свободных профессий – окончили это заведение».
Нью-Йоркскому обществу писатель дает иную оценку. На берегах Гудзона «в большей мере чувствуется меркантильный дух… нравы несколько свободнее, и здесь, пожалуй, сильнее развито соперничество в отношении внешнего вида и умения выставить напоказ богатство и жить на широкую ногу».