Бруклинский приют – место, где оживают жуткие ночные кошмары. За много лет до того как Кэл, Мика, Джоселин, Мэдж и многие другие очутились в его мрачных стенах, в этой лечебнице для душевнобольных происходили по-настоящему ужасающие вещи… Здесь по ночам кричали пациенты, чтобы наутро навсегда умолкнуть. И никто не мог им помочь, никто не мог вытащить их из этого ада («Надзиратель»).Так же, как и тех, кто оказался среди Алых – группы избранных преподавателей и студентов университета Нью-Гэмпшира, путь в ряды которых открывало посвящение кровью… («Алые»)Быть может, кости этих несчастных позже выкапывали из могил по заказу таинственных Похитителей костей. Никто не знал, кто они. Известно только одно: от них никто не уйдет живым… («Похитители костей»)
К чему быть просто человеком, если вы можете быть успешным?
Всегда существуют две смерти – настоящая и та, о которой объявляют окружающим.
Когда Кэл проснулся, класс уже опустел. Ни профессора, ни студентов. Резко подняв голову, он почувствовал, что щека успела чуть прилипнуть к парте. Во рту был кислый привкус, и мир вокруг вращался, все было перекошенным и нечетким.
– Он там.
Это был голос профессора. Профессора Рейес. Господи, она была просто невыносима! Кэл терпеть ее не мог: и эту дурацкую щель между зубами, и то, как она закатывала глаза, когда после заданного вопроса не видела поднятых рук.
В голове стучало, и желудок выворачивало от этого кислого привкуса во рту. Он снова опустил голову на парту. Не сказать, что это было очень удобно, но все же лучше, чем держать глаза открытыми и чувствовать, как свет проникает прямиком в череп.
– Это уже в третий раз, Роджер, – говорила профессор Рейес. – Три раза. Это неприемлемо.
– Кэри, я понимаю. Спасибо, что обратилась с этим ко мне.
– Как же иначе? – Кэл представил себе, как она закатывает свои глаза-бусинки. – Но в следующий раз…
– Не переживай. – Роджер, его дорогой папаша, выдавил сухой смешок. – Следующего раза не будет.
Дверь закрылась медленно, но с хлопком в конце, как бы говоря, что профессор оставляла их одних, но была этим явно недовольна. Кэл этому тоже не обрадовался. Внутри возникло новое неприятное ощущение – настолько острое, что ему чуть не стало дурно. Впрочем, это могло быть последствием выпитого им вчера половины ящика «Юнглинга»1. Именно из-за него Кэл и отключился на уроке.
– Значит ли это, что я могу вернуться в Гринпорт? – Кэл снова поднял голову, размазав лужицу слюны по парте. – Пожалуйста, скажи, что я могу вернуться в Гринпорт.
– Мне казалось, ты ненавидел Гринпорт. Не мог дождаться, чтобы уйти оттуда.
Роджер – он всегда называл его Роджером, никогда «папа» или «отец», – подтянул брюки, взявшись за ремень, и сел напротив Кэла за парту-моноблок, которая недовольно заскрипела.
– Ну что ж, ладно, Гринпорт действительно отстой. Но здесь еще отстойнее.
Смотреть на отца было словно заглядывать в волшебное зеркало, которое показывало Кэла в будущем, если он не откажется от дешевого пива и пиццы. На голове у Роджера сохранился лишь небольшой пучок медно-каштановых волос, несколько отчаянно державшихся прядок, которые он расчесывал и укладывал гелем, пытаясь прикрыть веснушчатую лысину. Такие же веснушки, выглядевшие темными точками на постоянно загоревшей коже, были у него и на щеках. Когда-то он был красив, мать Кэла постоянно упоминала об этом – не столько с любовью, сколько с все возрастающей грустью: «Твой отец был таким красавцем, Кэл. Таким красивым парнем!»
Кэл нахмурился и уставился в пол. Неужели мать настолько обманывала себя? Она все еще повторяла этот бред, даже после развода, будто подобная мантра могла вернуть ее в прошлое. На самом деле Кэл считал, что маме повезло от него избавиться.
–
– Как жаль!
– Сядь нормально.
Кэл так и сделал. Иногда, хотя и не часто, но он подчинялся этому необычному тону Роджера. Это был тот же голос, который Кэл слышал еще тогда, когда отец брал его на колени в детстве.
– Знаешь, некоторые назвали бы это криком о помощи. Кэл пожал плечами и покрутил шеей:
– Некоторые просто идиоты.
