Теперь я ждал реакции ректора. Время шло, но ничего не происходило. Вейнбергер прислал мне еще одно письмо, где сообщил, что Кондратьев[166] ему не ответил. «Полагаю, он все еще ректор[167]», – писал Вейнбергер. Тогда я показал его письма Валландеру, нашему декану. «Неужели Вам так необходимо ехать в Америку?» – спросил он.
Май 1967 года. Очередное заседание семинара Владимира Ивановича подошло к концу. Я, как всегда в таких случаях, обсыпанный мелом, тряпкой стирал с доски остатки своих формул, когда Василий Михайлович Бабич подошел ко мне: «Вы не торопитесь?» Спешить мне было некуда, и мы одни остались в аудитории. Тут он мне и выдал правду-матку: «Интересный доклад, – говорит, – но я заметил, что Вы беретесь за задачи, о которых знаете заранее, что можете их решить.»
Такая точка зрения меня не обрадовала. Я что-то хмыкнул невнятное и, сохранив присутствие духа, приготовился к худшему.
«Не подумайте, что я считаю Вашу работу слабой, – уточнил В.М. – Другому она бы подошла, но, если Бог одарил Вас талантом, не следует размениваться.»
Наличие собственного таланта всегда было для меня под вопросом, так что последняя фраза В.М. пилюлю несколько подсластила. А в целом, смысл его демарша заключался в том, что мне необходимо срочно взяться за что-нибудь «зубодробительное». Я робко спросил, что он посоветует.
«А вот, – отвечает В.М., – тут было много разговоров о девятнадцатой проблеме Гильберта, но ведь все рассматривают только вариационные задачи первого порядка[168]. А для высших порядков – ни одного результата. Вот и обобщите.»
Мы вышли на 10-ю линию. Был тихий вечер. Погода стояла прекрасная. «Вам куда?» – спросил В.М. «На Большой, к троллейбусу», – ответил я, и нам оказалось по пути. «Побежали, – потребовал В.М., – Я здесь всегда бегаю».
Я не бегал никогда, по крайней мере, в тот период, но, что было делать? Добежали до Большого. Я – отдуваясь, Василий Михайлович – свеженький. «Возьмите себе за правило бегать, – посоветовал он, – будете здоровы.»
