«КОГДА НА ВЫЖЖЕННОМ ПЛАТО ЛЕЖАЛ Я ПОД СТЕНОЙ ОГНЯ,
Я ДУМАЛ: СЛАВА БОГУ, ЧТО ТЫ ТАК ДАЛЁКО ОТ МЕНЯ…»
Слева направо. К. Сурков, О. Курганов, К. Симонов, Ь. Кригер, П.Трошкин.1941 Западный фронт под, Смоленском
Автограф стихотворения «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…’
С Романом Карменом. Вязьма, 1943
К. Симонов выступает перед офицерами и солдатами армии генерала Пухова.
Курская дуга, июль 1943
«ЖДИ МЕНЯ, И Я ВЕРНУСЬ. ТОЛЬКО ОЧЕНЬ ЖДИ…»
К. Симонов. 1941
К. Симонов и В. Серова. 1944
«ВНОВЬ, С КАМНЕМ ПАМЯТИ НА ШЕЕ, ТОПЛЮ В СЕБЕ — ТЕБЯ, ВОЙНА,
НО, КАК В ЗАТОПЛЕННОЙ ТРАНШЕЕ, ОПЯТЬ ВСПЛЫВАЕШЬ ТЫ СО ДНА…*
С Алексеем Столпером. 1943
С режиссером — постановщиком фильма «Живые и мертвые» А. Столпером и исполнителем роли Синцова — К. Лавровым
С маршалом И. С. КоневЫм на рыбалке. 1966
На даче у маршала Г. К. Жукова. 1966
Эмигранты «первой волны». Сидят: слева направо — Г. Адамович, Ив. Бунин 1940–е годы
С Генеральным секретарем Союза писателей СССР Александром Фадеевым. 1949
С секретарем Европейского сообщества писателей Джанкарло Вигорелли (слева) и Джоном Стейнбеком. 1964
«НИКАК НЕ МОЖЕМ ПРИМИРИТЬСЯ С ТЕМ, ЧТО ЛЮДИ УМИРАЮТ НЕ В ПОСТЕЛИ,
ЧТО ГИБНУТ ВДРУГ, НЕ ДОПИСАВ ПОЭМ, НЕДОЛЕЧИВ, НЕ ДОЛЕТЕВ ДО ЦЕЛИ…»
С Алексеем Толстым во время поездки в Харьков на процесс военных преступников. Декабрь 1943
С Ильей Эренбургом и Назымом Хикметом. Москва, 1952
С Борисом Горбатовым. Гульрипши, 1950–е годы
Фотография Чарли Чаплина с дарственной надписью К. Симонову. 1946
С Куртом Воннегутом. 1960–е годы
…Николай Тихонов (слева) и Джон Бойнтон Пристли. 1946
…Жоржи Амаду. 1950–е годы
«МЫ ИЗМЕРЯЕМ, ДОЛЮ ЛИ ТЫ ЖИЛ,
НЕ ДНЯМИ ЖИЗНИ, А ЧАСАМИ ДРУЖБЫ…»
…Эльза Триоле. 1946
…Жан Поль Сартр. 1962
Марсель Марсо 1960
С дочерью Марией. 1970–е годы
С дочерьми Александрой (слева) и Екатериной. 1970–е годы
Дарственная надпись на фотографии с членами редколлегии журнала «Новый мир» после разгрома редакции:
21. V.70. Москва»
«НЕ ТОЙ, ЧТО ИЗ СКАЗОК, НЕ ТОЙ, ЧТО С ПЕЛЕНОК, НЕ ТОЙ, ЧТО БЫЛА ПО УЧЕБНИКАМ ПРОЙДЕНА,
А ТОЙ, ЧТО ПЫЛАЛА В ГЛАЗАХ ВОСПАЛЕННЫХ,
А ТОЙ, ЧТО РЫДАЛА, — ЗАПОМНИЛ Я РОДИНУ…»
В рабочем кабинете. Гульрипши, 1969
Памятный камень на Буйническом поле, где был развеян прах Константина Симонова
частности потом уйдут, исчезнут, но самое главное — война, правдивая и в то же время и ужасная, сердце простое и в то же время великое, ум не витиеватый и в то же время мудрый — вот то, что для многих русских людей самое важное, самое их заветное, — все это втиснулось у тебя и вошло в стихи, что особенно трудно. И даже не втиснулось (это неверное слово), а как-то протекло, свободно и просто. И разговор такой, какой должен быть, свободный и подразумевающийся. А о стиле даже не думаешь: он тоже такой, какой должен быть. Словом, я с радостью это прочел.
Пока что за войну, мне кажется, это самое существенное, что я прочел о войне (в стихах-то уж во всяком случае)…»
Твардовский вскоре ответил мне письмом, которое, думаю, правильно будет привести здесь.
«11.11.44
Дорогой Костя! Сердечно благодарю тебя за твое письмо, оно меня тронуло и порадовало: в наше время люди забывают иногда о таких простых и нужных вещах, как выражение товарищеского сочувствия работе другого, хотя бы она и была иной по духу, строю, чем твоя. Мне жаль, что ты знакомился со второй частью «Теркина» в отрыве от первой (никаких вообще «частей» в книге не будет), но я покамест не имею другого, кроме первой части, издания, и к тому же она уже во многом не соответствует последнему варианту. Буду рад подарить тебе книгу, когда она выйдет более или менее полностью, а пока что хотел бы получить от тебя твою книжку стихов — гослитиздатовскую. Жму руку. Еще раз спасибо.
А. Твардовский».
В тоне ответа Твардовского на мое письмо присутствовала та определенность и строгая сдержанность, которая вообще отличала и его речь, и его письма во всех случаях, когда дело касалось литературы и других серьезных для него предметов.
Уже после смерти Твардовского я имел возможность вновь убедиться в этом, по обязанности председателя комиссии по литературному наследию, читая некоторые из писем, связанных с его редакторской деятельностью. Тогда, в 1944 году, отвечая на мое письмо, он счел нужным с достаточной определенностью сказать о моей работе как об иной по духу и строю, чем его собственная.
Так оно и было тогда, так осталось для него и потом. Даже в последние годы его жизни, когда мы с ним были в наиболее тесных отношениях, его добрые чувства ко мне не делали для него ближе мою работу. Он неизменно отзывался о ней так, как она, на его взгляд, того заслуживала, не золотя пилюли, если в такой пилюле была, по его мнению, необходимость.
