То были рассказы о привидениях, преступлениях, рыцарских подвигах, спящих принцессах, влюбленных, родившихся под несчастливой звездой, и шалостях, чудесах и диковинных событиях. Прямо как современные соцсети, эти рассказы порой носили аморальный, антирелигиозный и антигосударственный характер, однако были не столь уж примитивны: в них рассказывалось о новостях со всего света, появлялись чужие, без позволения переписанные стихи, романы в сокращенном пересказе, утерянные народные сказания и много полезной информации.
Чапбуки читали и низы, и верхи. У Сэмюэла Пипса их было 215. Сэмюэл Джонсон в возрасте шестидесяти трех лет все еще носил с собой такую, особенно дорогую ему книжицу – «Пальмерин»[77] (Palmerín de Oliva). Для Джеймса Босуэлла типография, где печатались чапбуки, стала своего рода святилищем, куда он наведывался всякий раз, когда им овладевала грусть и мечтательность: в печатном доме Уильяма Диси у церкви Боу на улице Чипсайд его охватило «некое романтическое чувство, оттого что он оказался там, где были напечатаны издавна любимые им «Джек – победитель великанов» и «Готэмские мудрецы» (The Seven Wise Men of Gotham). Вдруг его вновь, как в детстве, с головой накрыло ощущение волшебства – такое бывало с каждым из нас. На самом деле за всеми костюмами, которые мы надеваем на себя в течение жизни, скрываются те дни, прожитые во власти воображения, и именно там таится наше неординарно мыслящее «я». Прежде чем уйти, Босуэлл купил два десятка чапбуков.
Даже философ Эдмунд Берк полушутя признавался в палате общин, что больше всего ему нравилось изучать «старые романтические истории о Пальмерине и доне Беллианисе». Уильям Моррис[78] так до конца и не отказался от пристрастия к «наивным и грубым историям о привидениях, которые люди с давних времен читают в грошовых книгах». Cэр Николас Лестрейндж (1511–1580), шериф Норфолка, вспоминал «одну благородную даму, которая часто повторяла одно лаконичное восклицание: да возлюбит меня Господь так же, как я люблю уличных торговцев».
Теперь о людях победнее: писатель и проповедник Джон Беньян признавал за собой тот «грех», что предпочитал чапбуки Святому Писанию, а поэт Джон Клэр, довольствовавшийся скромной деревенской жизнью, «питал большую приязнь к суеверным историям, которыми за гроши торгуют на улице». Он специально откладывал мелочь, чтобы потратить ее на книги, и полагал, что «в них можно отыскать истории, не менее популярные в народе, чем молитвенники». Особенно ему нравились «Семь спящих отроков», «Король и сапожник», «Джек и бобовый стебель» и «Робин Гуд». Истории о Робин Гуде всплывают в учетных книгах большинства уличных торговцев, и интерес, который к ним питали читатели, безо всяких сомнений, объяснялся как иррациональной притягательностью лесной чащи, так и разочарованием в центральной власти, которые были присущи большинству людей (возможно, некоторые и сегодня разделяют эти чувства).
Уолтер Саутгейт, житель Восточного Лондона времен королевы Виктории, обожал рассказы про английского разбойника Дика Терпина[79] и одного из самых ярких персонажей Дикого Запада Буффало Билла, однако вспоминал: «Учителя отнимали их у меня – все они были выходцами из среднего класса». Будучи прозорливым постмодернистом, Саутгейт полагал, что эти истории обладали неким основополагающим сходством с произведениями Дефо, Скотта и Диккенса. Еще один носитель лондонского кокни, Джордж Эйкорн, «читал самые разные книги, от дешевых страшилок до Джордж Элиот», одинаково восхищаясь их стилем. Он как-то красноречиво отметил, что «Остров сокровищ» (ныне считающийся классикой) – это «всего лишь обыкновенная пиратская история наподобие дешевых страшилок, окутанная аурой величия». Пристрастившись к чапбукам, многие переходили к чтению классических произведений. Однако следует признать, сами по себе чапбуки все же содержали некий намек на литературное величие.
