Краем глаза он скорее угадал, чем заметил движение. Сгусток мрака в полузасыпанном рву по правую руку от Несмита удлинился и немного подался вперед. Вдоль позвоночника прокатилась волна парализующего холода. Возникло отчетливое чувство, что его
Оцепеневший инженер, затаив дыхание, ждал от ночи статичности, чтобы убедить себя в том, что ему попросту привиделось… неважно
У него не было ответов.
Он лишь стоял ни жив ни мертв, сдерживая дыхание, слушая бешеную пульсацию сердца внутри собственного мозга.
А потом
Похожий звук издают цепи, подающие уголь в транспортеры. Таким чириканьем наполнен воздух между коптящими заводами, он просачивается сквозь землю, взмывает над дорогами и обманывает слух.
Только сейчас тоскливо-чирикающие звуки исходили от взбирающегося по склону
Ноги словно стянуло проволокой. Смолянистая
Громыхнуло, утробно и глухо. Земля толкнула подошвы сапог, со стен посыпались камни. Это послужило сигналом. Стряхнуло оцепенение.
Несмит развернулся и побежал. Он спотыкался, падал, поднимался, отплевывался проклятиями, выкрикивал в ночную мглу безадресные анафемы. Проклинал свое тяжелое дыхание, проклинал стук крови в висках, проклинал подсвеченное печным пламенем небо, проклинал запах страха, исторгаемый собственным телом, проклинал, проклинал,
Воздух пах плесенью и хвоей. За спиной скользила ночь и ее прихвостни. Заблудившись в собственных страхах, он не помнил, как добрался до дома. Остановился только в шаге от дверей и с силой толкнул ее, не оборачиваясь.
– Ничего, – сказал он идущим вверх ступеням, садясь в темноте на корточки. – Ничего не было.
Газовый рожок наполнял лестницу чахоточными желтыми призраками. За окнами дремала узкая улочка: дома с низкими крышами, крашенные на итальянский манер ставни.
«Сторонитесь сложностей, делайте все настолько простым, насколько это возможно», – любил говорить Модсли.
На этот раз воображение согласилось с ним. Промолчало.
Пропавшие Бэрри и Дилан не вернулись ни в убогие комнаты рабочего квартала, ни в цеха. Спустя несколько дней сами собой стихли и разговоры об их исчезновении.
Несмит старался забыть, не думать. На место пропавших работников пришли новые: трудяги стекались в Черную страну, как мухи на мед. Видения? К черту видения! Рабочие трудятся по пятнадцать часов в сутки, не отходя от станков и печей, мало ли что померещится.
Тревога притихла на задворках сознания, но давала о себе знать. Особенно часто, когда Несмит оставался один на один со своими мыслями. Когда не было грохота цехов и голосов рабочих, которые старались перекричать машины. В мыслях он возвращался обратно в лес, к руинам замка Дадли. К теням и к живым машинам, к их причудливому языку, похожему на визг и чириканье транспортеров. Как бы он ни отнекивался, как бы ни пытался подобрать наиболее разумное и простое объяснение, какая-то часть мозга всегда превращалась в дьяволенка на левом плече. Дьяволенок шептал о том, что ничего не привиделось. Те существа реальны. Реальны, как сам инженер. Как шестерни, котлы и молоты, которые занимали так много места в его работе и его жизни.
Несмит боялся этих мыслей. Он потерял сон. Постоянно задерживался на фабрике допоздна, стараясь отвлечься работой. Но пустые цеха, их тревожное молчание… Теперь вся фабрика казалась живой, уснувшей. Словно только и ждала момента, чтобы подкараулить зазевавшегося человека. И сделать с ним… что? Превратить в часть себя: разорвать на куски, отбраковав лишнее? Человеческая кровь станет топливом. Жилы и кишки, такие мягкие, упругие, податливые, разойдутся на ремни и передачи. Кости превратятся в молоточки и зубья шестерен. Когда Несмит представлял это, его мутило, бросало в пот.
Остывшие жерла печей казались внимательными глазами, которые наблюдали за человеком. С высокого потолка свешивались канаты и цепи – щупальца, готовые схватить в любую минуту. Нутро фабрики будто только и ждало пищи. Горячей, живой.
