Итак, король и знатнейшие сеньоры проводили его в обитель монахов святого Ремигия, которая отстоит от города на одну милю, там с древнейших времен производилось посвящение в епископы. Король воссел в окружении своих придворных, прежде посоветовавшись с каждым в отдельности, и так начал благосклонную речь: «Если бы сын Лотаря, благословенной памяти Людовик, оставил отпрыска, тот был бы достоин наследовать. Но так как королевский род пресекся[489] и всем это очевидно, я был избран королем с одобрения вашего и прочих вассалов, а из них — лучших из рыцарей. Теперь же, поскольку остался единственный потомок королевской династии, чтобы имя столь славного отца не стерлось забвением, просим даровать этому оставшемуся потомку почетный сан. Если он поклянется сохранять верность, как положено по закону, если пообещает охранять город и не вступит ни в какие сношения с врагами, а, напротив, поклянется сражаться с ними, пусть ваш суд не откажется передать ему епископство, однако при условии, чтобы, согласно решению мудрых людей, связал он себя со мной силой священной клятвы.
И чтобы вам стало совершенно ясно, что у меня на уме, я полагаю, что после принесения присяги ему следует написать расписку. Пусть в ней содержится такое проклятие, которое навлекло бы на него злополучие вместо счастья, вместо спасения — погибель, вместо почета — позор, вместо долголетия — скорую смерть, вместо уважения презрение и, короче говоря, вместо всех благ всяческое зло. По моему мнению, ее следует составить в двух экземплярах, один отойдет ко мне, другой — к нему. Это будет ему обвинением, если позорно уклонится от Соблюдения верности[490]».
Когда это предложение было объявлено, все охотно согласились, что так и следует поступить. Итак, Арнульф выступил вперед. У него спросили, нравится ли ему этот план и принимает ли он просимое на таких условиях. Будучи человеком честолюбивым, он утверждал, что одобряет это предложение и может на таких условиях его принять. Итак, написав требуемую расписку в двух экземплярах[491], один он отдал королю, другой оставил себе.[492]
Хотя король был совершенно удовлетворен, однако епископам, как рассказывают, этого показалось недостаточно, если бы они не добавили вот что: чтобы во время мессы он принял от священника причастие и прилюдно произнес проклятие, которое падет на него, если когда-либо он станет предателем и нарушит клятву; так и сделали. Священник во время мессы протянул ему причастие и тот его принял и произнес проклятие себе, если как-нибудь нарушит верность; и этим, наконец, он заставил короля и знатнейших людей поверить себе.
Однако некоторые, у кого рассудок был яснее, сочли, что это нечестиво и противоречит священным законам. Они говорили, что человеческая природа такова, что легко сама себя губит, а еще легче склоняется на позорное дело под давлением извне. Они также утверждали, что согласно писаниям отцов церкви и каноническим правилам нельзя ни принуждать к принятию причастия против воли, ни предлагать кому-либо причастие, чтобы навлечь на него погибель, ибо оно дается ради искупления тем, кто его просит, и в нем отказывают тем, кто не желает его, и в это должно верить. Им показалось недостойным необдуманно вручать нечестивому хлеб ангелов и людей, так как сам Господь отворачивается от нечестивых и умеренно изливает благодать на чистых, согласно написанному: «святой дух удалится от лукавства и уклонится от неразумных умствований, и устыдится приближающейся неправды»[493]. Итак, Арнульф был рукоположен епископами Реймского диоцеза и надлежащим образом облачен в епископское одеяние[494]. Немного позже он получил и паллий, посланный апостольской властью папой Римским.
Достигнув столь высокого сана, он подумал, что остался один из злосчастного рода, и нет у него родственников по отцу, кроме Карла; также он считал и себя несчастнейшим, если был лишен почета тот, на кого он возлагал последние надежды на восстановление отцовского рода. Итак, он сострадал дяде, думал о нем, заботился о нем, относился к нему, как к дорогому родителю. Держа с ним совет, спрашивал, каким образом он может помочь ему вознестись на вершину почета, но так, чтобы не показалось, что он предал короля.
