1. Следовало бы, не прибегая в качестве спутника своего рвения к слову, благороднейший царь, оставаться в привычном безмолвии и не вызывать у слушателей вместо похвал и рукоплесканий невольный смех[655], пытаясь как бы нечистыми руками[656] — так об этом принято говорить — вознести к небесам лучшее из своих речей; одним лишь тем, я полагаю, по справедливости дозволено чем-либо восторгаться, кому выпало на долю не только проявлять рвение, но и произносить нечто приличествующее случаю.
2. Но так как [военные] трофеи и удивительные победы[657] твоей благородной и в сущности наиболее царственной души сильнейшим образом возбудили к восхвалению не только тех, кто искусен в речах и обучен стрелять деяниями, но и тех, кто лишь в малой степени причастен к какой-либо из этих [доблестей], я, будучи человеком неблагородной души, ничему мужественному и замечательному не обученной, счел, однако, что было бы чудовищно не внести свою лепту в общую сокровищницу, оказаться единственным из всех, кто не стал данником.
3. Достойны порицания, я полагаю, как те, которые приносят военачальникам в конце раздела добычи то, что им досталось в начале, так и те, которые, забыв науку составления и произнесения речей, не воздают правителям совершенно необходимых славословий[658]; их ведь самих из-за этого обходят молчанием; впрочем, и древние, я думаю, признавали, что каждому желающему позволительно возвеличивать и прославлять наилучшим образом [события и дела], имеющие к нему отношение.
4. Вот почему, смело полагаясь на твое человеколюбие, я устремился на состязание в восхвалении твоей особы, хотя отнюдь не часто получал призы за подобное на Олимпиониках, потому что надевал на уста намордник молчания[659], который служил как бы оковами для моего языка.
5. Обычно в изысканных оборотах речей такого рода сначала перечисляют доблести минувшего процветания и [подвиги] предков, а затем уже на восхваляемого обращают хвалу. Но напрасной и вовсе бесполезной [манерностью] кажется мне поступать так в отношении твоих деяний. Зачем расточать время, пускаясь в тонкие рассуждения о том, что всем очевидно? Не признавать доблестей и побед твоих предков, могущественный царь, это все равно, что [не признавать] Солнце. Но от столь прекрасных прекрасным, если сказать словами Платона[660], ты родился и [правильно] рассудил, что их доблесть недостаточна, чтобы ей можно было соперничать с твоей. Если бы не оказалось, что ты по крайней мере трудами превосходишь их, ты счел бы себя оскорбленным.
6. И вот, как только ты достиг такого возраста, когда, как правило, естество не умеет распознать многое в происходящем, — именно в этом возрасте огромное, разноцветное, разноголосое, похожее на описанную поэтами Лернейскую многоглавую гидру[661] бурлит скопище страстей, и каждая страсть, будто в узких протоках сталкиваясь с другими, беснуется сама по себе и, как ураган, низвергает вырвавшихся из бездны — ты с самого начала обнаружил, какой высокой степени достигнут твои добродетели.
7. Ты ведь ни к наслаждению, ни к ярости, ни к иного рода зверству не склонялся, а, как и подобает царю, руководимый умом-наставником, принудил к смирению бурное волнение возраста, подобно тирании, ниспровергнув владычество страстей, примкнув к царственнейшей из добродетелей, [той самой], за которой, как за старшей, последовали три ее сестры[662], все противное прочь отринув.
8. Ты до того возвысился, что стал образцом и мерилом и, более того, честью царства благодаря величию нрава и прямоте[663] действий ...[664] на этот прославленный трон, который занимали твои пращуры, ты, руководимый Всемогущим, воссел, и я не мог сказать, было рогом ли Амалфеи[665], жизнью ли всего мира, текущей ли золотом рекой или страной, изобилующей наичудеснейшими цветами, было то, чем ты одарил царство уже одним тем, что занял трон. Ведь оно погибало от противозаконных домогательств нарушителей престолонаследия[666], едва-едва лишь дышало, я следовало его оживить и старинной родовитости возвратить
9. А когда твоя власть достигла далеко не заурядной мощи[667], ты решительно ничем не стал себя возвеличивать, ты не возгордился из-за ее бремени и достоинства, которые другого, вероятно, привели бы к беде из-за неустойчивости разума. Не тебя, однако, могущественный царь. Как же! У тебя ведь повелось, как у древних, отличавшихся здравым, твердым благоразумием: ты охотно прибегаешь к спокойному, невозмутимому размышлению. Ты ведь не позволил благородству души устремиться, подобно неустойчивому судну, в [пучину] наслаждений, а в корне изменил природу удовольствий, так что стал утонченным мыслителем и ввиду этого не имел надобности противостоять наплывам страстей.
