История Армении полностью

Наших царей, начальников и ишханов, коим испокон века принадлежали нахарарства, они пытались свергнуть, отнять у каждого из них отчее владение[1070] и по собственному своему желанию создать новых вельмож и спасаларов. Брат восставал на брата, а родственник на родственника, завидуя, злобствуя, распаляясь и люто ненавидя друг друга. Так в спорах и раздорах все сражались друг с другом. Всегда держа «меч у бедра»[1071], они взаимно проливали больше крови, чем враги, и сами разрушали свои же города, гюхы, аваны, агараки и дома. Именно эти незаконные распри стали причиной нашествий разбойников на нас, согласно Соломону, [сказавшему]: «Ненависть возбуждает раздоры»[1072]. На нас исполнилось и другое пророчество: «И в народе один будет угнетаем другим, и каждый — ближним своим; юноша будет нагло превозноситься над старцем, и простолюдин — над вельможею»[1073]. Уничтожились все добродетели и здравомыслие, созидание и мир, которые сменились разрушениями и погибелью. Вот почему вместе с нами оплакивает пророк прежнее благолепие и нынешнее безобразие: «перед ним земля как сад Едема, а позади его будет опустошенная степь»[1074].

В согласии с жестокими ударами злой враждебностью оборотилась к нам и стихия: умеренный северный ветерок сменился вредоносным южным ветром, а мягкая и приятная весна преобразилась в сумрачную зиму. В ту пору руки земледельцев наших работали охотно, а ныне бездействуют и томятся[1076], прежде кладовые были полны, а ныне стыдятся своей пустоты; там пасутся стада на цветущих лугах, а здесь они захирели и совсем оскудели; в те времена поля были исполнены изобилия, а ныне — печали; там нивы /142/ колосились[1077] пшеницей, а здесь их [бил] град и наводняли буйные потоки; прежде шли дожди приятные и полезные, а теперь [льют дожди] бесплодные, непрерывно моросящие, из-за которых гниет урожай [на корню] и на гумнах, если только что-нибудь где-либо уродилось; прежде горы веселили радостным облачением, а ныне обезобразились, ибо нет на них больше пастбищ. Десятью парами волов пахали, а собрали едва один кувшин, посеяли, но не пожали, посадили, но не собрали, фиговое дерево не дало плодов, виноградная лоза и олива перестали плодоносить; если что запасли в кладовых, то и это оставили чужим. Так свершилось на нас слово Господа, ибо мы трудились, а другие вошли в наш труд[1078]. Покрытые беззакониями нашими, мы лишились всякой надежды на благо.

Таким образом, к вражеским грабежам, а также к бесплодию и неурожаю добавился еще и страшный голод. Дождем пролились на нас горящие угли[1079], а безжалостный меч войны непрестанно распространял средь нас смрад смерти. И продлилось это семь лет, поэтому мы, оставшиеся в живых, удалились к шатрам Кидарским[1080], скитались, лишились имущества и всякого содержания харчами из-за отсутствия продуктов. А затем начался страшный голод, и бледные, как трупы, едва держащиеся на ногах дети, покинутые в городах, гюхах и агараках земли Айраратской, погибли все. Иные из богатых, постепенно истратив свое имущество на пропитание, впали в крайнюю нищету, страшно бедствовали и нуждались. Некоторые, понуждаемые голодом, стали кормиться травой, и кое-кто из них, поев по неведению цикуты или какого-нибудь другого ядовитого растения, умирал от отравления. Муки голода заставляли есть что попало. Некоторые, боясь [голодной смерти], за ничтожную плату продавали своих любимых детей врагам и не вспоминали [при том] о родительском попечении и заботе. Знатные женщины, приневолненные нуждой, без покрывала на голове, едва прикрытые лохмотьями[1081], без стыда выходили на площади и в отчаянии просили подаяние. Иные были так истощены, изнурены и ослаблены муками голода, что в изнеможении, трясясь и шатаясь, подобно живым мертвецам[1082], сталкивались и валились друг на друга. Многие, /143/ словно груда трупов, лежали, [всеми] покинутые, на площадях и, будучи уже при последнем издыхании, умоляли редких прохожих дать им хотя бы кусочек сухого хлеба и так лишались жизни. Если [вначале] кое-кто из богатых давал им милостыню, то потом они стали обращаться с теми, кто просил подаяние, с бессердечной жестокостью, ибо опасались, что и сами могут стать такими же, как те. Никто из них уже не накрывал на стол: одни из-за страшной нужды ели пшеницу, не перемалывая ее и не изготовляя хлеба, другие хватали с жаровни и ели хлеб недопеченным. Мукой была пища, если ее иногда и доставали, и достойно слез, с какой опаской, как жалко ее вкушали. Здесь меня охватывает страх, трепет и ужас, от того, что предстоит рассказать. Заслуживающие доверия люди сообщили нам вполне достоверно, что некоторые матери тела своих детей, умерших от голода, употребляли в пищу; иные тайком, словно овец на убой, утаскивали своих товарищей и готовили из них для себя еду.