Я писал круглые сутки. Писал абсолютно всё, каждую мелочь из своей никчемной жизни. Вспоминал далекие моменты детства. Как радовался отцу, пришедшем с поздней работы. Как я смеялся с забавных рассказов дедушки. Как чувствовал себя нужным с заботы бабушки. Как не мог уснуть в страхе без мамы. Как смеялся и плакал вместе с братом. И вспомнил каждую ушедшую душу из моей одинокой жизни. Теперь я сижу здесь — в грязной квартире без тепла и света. Лишь меняющее небесное светило освещало, переживало за моё состояние. Только душа моя более не светилась, глаза не сверкали. Я погас, и никто не смог зажечь мою тусклую холодную спичку. Я знаю, потухшая спичка может гореть вновь, но для этого нужна чистая нетронутая спичка. Настолько чистую душу я не видел и видеть не хотел. Мне нужна лишь одна светила, что однажды показала мне настоящее пламя. Уже не имеет смысла. Я пускаю горький дым, пока она во всю сияет ярким огнем.
Так я и расписывал всю жизнь от самого истока до самого конца. И вновь, вспоминая и переживая все мои моменты и эмоции, я понял. Понял почему я её вновь упустил, как было это однажды. Я быстро оделся и отправился в офис доктора. Я не видел окружающих меня людей, всё что окружало меня. Мне важно было рассказать доку, услышать, что он мне скажет. И вот я вновь стоял перед его дверью. Табличка не казалась уже золотистой, казалось, будто она серебристая. Я резко открыл дверь, зашел и не раздеваясь сел на кресло. Только сидя на кресле, я заметил будто что-то не так. Будто я открыл не ту дверь. Кресло было не таким мягким, не таким ярким и даже немного потертым. Сам кабинет не был уже такими красочным. Солнце уже светило под другим углом и вовсе не придавало комнате освещения. Были включены настенные лампы, которых ранее здесь будто вовсе не было. Все картины, исключая квадрат Малевича, были сняты со стен и поставлены в самый дальний угол, так что сразу их было не заметно. Часть книг на стеллаже уже не было, их я не видел. Наверное книги уже были убраны на совсем. Если раньше библиотека была полностью забита книгами, то сейчас создавалось ощущение пустоты, словно самого доктора нет вовсе. Книги — это его гордость, он знал наизусть каждую, каждого героя книги, каждую страницу и что на ней было написано.
Своими мыслями я зашёл слишком далеко и вовсе пропускал доктора мимо глаз, стоявшего у стеллажа с книгами. В руках он держал открытую книгу Чернышевского “Что делать?” и никак не обращал на меня внимания. Когда я перестал осматривать уже тусклый, немного темный кабинет и напрямую уставился на него, он закрыл книгу, не отпуская её из рук, сел на кресло рядом и сказал:
— Здравствуй, Глеб. Как твои дела? Ты готов открыть мне душу? — До ужаса спокойно говорил док. Будто я не ворвался в его офис, будто не отвлек его от дел и будто я пришел в запланированное время.
— Я вижу, доктор, у вас небольшая планировка. — С большим любопытством я ждал от него ответа. Мне было безумно неуютно сидеть при изменениях.
— Нет. Всё на своих местах, Глеб. Думаю, Вы перепутали.
Я не мог описать словами мой шок. Это до ужаса наводило страх. Скорее всего это мою галлюцинации из-за недосыпа, таблеток и плохого питания, ещё нехватка свежего воздуха, движения и просто умеренной жизни.
— Я на днях думал о своей жизни в целом, и осознал, что я постоянно сам отказывался от людей, конечно, не абсолютно от всех, бывало и от меня отказывались, но большую часть своего окружения на протяжении всей жизни — я бросал, я. Отказ от семьи, отказ от всех друзей, отказ от любви. Я думал одному намного лучше, но нет. Одному вовсе не хорошо. Со временем, я это понял, когда начал съедать свои остатки души. Так произошло и с ней. Я не хотел её больше видеть. Она отнеслась ко мне с тёплыми намерениями, с поддержкой, что мне так не хватало, что я так жаждал. А я был холод. Я не хотел её видеть, я хотел, чтобы меня оставили все в покое. И после я осознал, что был не прав, я не должен был быть холодным с ней. Я просто не понимал себя и не понимал чего я поистине желал. Теперь я точно знаю, но поделать уже ничего не могу.
Доктор молчал. Он опустил глаза, словно понимает мои чувства. Глубоко вздохнув, док сказал мне:
— Как думаешь, она любит тебя? Сквозь всё прошедшее время, сквозь ту прохладу, что от тебя веяла, сквозь все недопонимания и ссоры. Несмотря на мнение других людей, несмотря на все ваши различия. Как думаешь? Можешь не отвечать. Ведь важно здесь не это. Важно здесь одно — любишь ли ты её, всем сердцем, всей твоей проклятой холодной душой, готов ли ты отдать всё что имеешь за неё, за её улыбку, за встречу с ней, за её счастье, даже если счастье её будет без тебя? Скажи себе! На что ты готов ради неё?
Медленно стекала слеза, она спускалась по худой щеке и до самого подбородка пока не упала на ладонь. Вытерев слёзы банданой, что всегда носил в кармане я смог ответить:
