Как-то Сережа предупреждал его: «Со своим презрением к деньгам ты можешь много проиграть». Сережа был прав. Лев хотел бы иметь много денег, чтобы истреблять их, именно истреблять, в особенности играя в карты. И он их в эти минуты истреблял. И все же было огромное напряжение игры, страстное, невозможное желание вырвать победу.
Николенькины полторы сотни перешли к Кноррингу.
— У меня больше нет, — внешне спокойно сказал Толстой. — Разве что в долг… под вексель.
— Не извольте-с беспокоиться, — ответил Кнорринг. И взял колоду.
Игра продолжалась. Взлет, падение — и в тартарары. Садо дергал Льва Николаевича за рукав, но тот отмахивался.
Знойный южный день клонился к закату. Неудачный день, со всем своим теплом, звоном, голубизной неба. Неудачный, по капле выдавливающий из себя одно неустройство, неуспех. Лев Николаевич проиграл еще пятьсот рублей — в долг. И подписал вексель.
— Если можно, я бы попросил подождать до января, — сказал Толстой, стыдясь и с шумом отодвигая табурет.
Кнорринг вновь усмехнулся — безжизненно, показалось Льву, деревянно.
— Хорошо-с.
Встречи с Николенькой Лев этим вечером избежал. А рано поутру он, выбрав остаток расходных денег у дворового Ванюши Суворова, которого тетенька Ергольская заставила его взять с собой на Кавказ, оседлал коня и уже скоро был в станице Червленной.
Тогда она еще не была прославлена в книгах — окруженная рвом станица Червленная, одна из тех, что находились на Терской линии и жили по законам военного времени: к ночи запирались все ворота, через которые можно было попасть в станицу, обнесенную тыном; на вышках появлялись часовые; на земляном валу, что вокруг села, в этот час ни души, только на берегу Терека, скрываясь от людских взглядов, казачьи секреты. Тогда в Червленную, впрочем, похожую со своими одноэтажными домами и прямыми улицами на другие большие селения, офицеры ездили порассеяться в угаре веселья и в обществе доступных женщин. Даже песенку сложили:
В этой самой Червленной двадцать пятого декабря 1825 года Александр Сергеевич Грибоедов узнал от фельдъегеря Дамиша из Петербурга о том, что произошло на Сенатской площади за одиннадцать дней перед тем.
В 1837 году в Червленной проездом появился маленького роста офицер. Слегка прихрамывая, он прошел к казаку Борискину, спросил, где он может ненадолго устроиться. Борискин провел его к казаку Ефремову. Здесь, в хате, молодая, необыкновенной красоты казачка Дунька Догадиха у колыбели своего ребенка, убаюкивая его, пела песню. Офицер — это был Михаил Юрьевич Лермонтов — притулился в углу, слушал. Потом он вынул из сумки листок бумаги. Задумался — и стал писать. Борискин уже собрался идти, офицер остановил его, показал листок, спросил: «Похоже?» На листке был набросок «Казачьей колыбельной».
Червленная в то время не запомнила невзрачного на вид офицера, лишь промелькнувшего в станице. Но Лермонтов ее запомнил. Он помнил ее, когда переписывал «Казачью колыбельную». И когда сочинял «Героя нашего времени». Он описал ее в «Фаталисте».
Лев Толстой, даже самому себе еще неизвестный писатель и не офицер, не особенно задумывался, когда скакал равниной по направлению к Червленной. У него было одно ощущение: сорвался. А позже помнилось лишь: в станице познакомился с одной из тамошних, вольных в обращении — красное и белое на полуоткрытой груди, неизъяснимое сочетание русского и кавказского в тонких чертах лица, как и у многих казачек, грация, сдерживаемая сила и порывистость в движениях, — пил, забываясь, вино, а потом ночью сжимал в объятиях гибкое и страстное тело женщины.
Туманным росистым утром конь, вздымая копытами легкие облачка пыли, мчал его, полного раскаяния и недоверия к себе, обратно, в Старый Юрт. Итак, порочная сторона жизни вновь захлестнула его, швырнула песком в глаза, и так же вновь он бежал от нее прочь, как от ненужного сна, стремясь вернуть упущенное — самого себя.
В свое время ему не так было обидно и жаль проигранных Огареву четырех тысяч, как этих восьмисот пятидесяти рублей, что он продул Кноррингу. Он не капиталист, чтобы бросаться деньгами! А более всего досадно… Не проходило, казалось ему, и двух месяцев чистой, наполненной жизни, как все летело вверх тормашками.
…Николенька только что вернулся с охоты, возбужденный и чуть усталый.
— Николенька… — сказал Лев, избегая его взгляда. — Я проигрался. И твои проиграл. И еще в долг пятьсот.
— Вот… уток настрелял… — сказал старший брат. И завозился, замолчал.
Лев отвернулся. И вдруг — прикосновение к руке. Он увидел перед собой смеющиеся глаза брата, сдержанную улыбку, так оживлявшую Николенькино лицо с несколько выдвинутой нижней челюстью, способное быстро принимать то задумчивое, то добродушно-ироническое выражение.
— Я все знаю, — сказал Николенька. И как бы удивленно поднял плечи. — Не унывай, Левочка. Что ж делать. Перемелется…
