Что же касается Митеньки, то Льва не так тревожила болезнь Митеньки, как дружба его с Костенькой Иславиным. Такая дружба хуже всякой болезни, потому что Митенька — наивный ребенок, а этот ловок, любит руководить и может сбить с толку, как он пытался сбить с толку и, во всяком случае, отравил ему, Льву, все восемь месяцев его жизни в Петербурге.
Николенька прислал пятьдесят рублей, и Лев Николаевич стал готовиться к отъезду. Шурочка сделала плов с бараниной и позвала его отведать. Он послал Ванюшу за вином и конфетами. И он сидел вдвоем с молодой женщиной, и они пили вино и настойку, приготовленную хозяйкой. И так случилось, что Шурочка стала его ласкать, обнимая за шею, и приговаривала, запрокинув лицо:
— Мой бедненький, мой мальчик…
И они забылись. На рассвете, горячая, сонная, она сказала:
— Останься. Хотя бы на время. Не уезжай…
Он ответил, что если бы сейчас отказался от участия в военных действиях, то был бы не мужчина, а тряпка и она сама не уважала бы его.
— Храни тебя господь, — сказала она, прижимаясь. И перекрестила его.
Они с Ванюшей отправились на лошадях по Военно-Грузинской дороге, которая в эту зимнюю пору выглядела суровей, как бы мрачней, нежели в октябре, когда они ехали в Тифлис. После короткого отдыха во Владикавказе свернули на Моздок и уже двенадцатого января были там, а через двое суток — в Старогладковской. Николеньку Лев не застал, да и не рассчитывал застать: тот вместе с отрядом из двадцати четырех орудий, двенадцати сотен кавалерии и одиннадцати батальонов пехоты выступил девять дней назад из крепости Грозной в глубь Чечни. Во главе всего воинства стоял князь Барятинский, ныне не «исполняющий должность», а командующий левым флангом. Была и еще новость: командиром 20-й артиллерийской бригады вместо генерала Граматина стал полковник Лев Федорович Левин.
Толстой успел лишь коротко повидаться с Соломонидой. На миг испытав прежнее волнение в крови, охваченный прежними мечтаниями, он, не теряя времени, выехал в лагерь.
Он настиг замыкающие подразделения войска, вырубавшего по приказу начальства лес в бассейне Аргуна и притоков Джалки. Батарейная 4-я батарея, куда он был определен в качестве уносного фейерверкера, состояла при отдельном отряде генерал-майора Вревского. Орудиями в батарее командовали подпоручики Ладыженский и Сулимовский. Лев Николаевич и на этот раз принимал участие в походе в качестве волонтера.
Он пробыл в лагере недолго. Впрочем, лагерная жизнь не была для него в новинку: то же спокойствие солдат перед лицом Необходимости, те же заботы о сапогах, шинели, о лошадях, разговоры о войне и о доме, неожиданные шутки и смех… Николенька ушел вперед с отрядом Барятинского, и Лев не повидался с братом.
Семнадцатого января в девять вечера отряд Вревского выступил к ущелью вдоль реки Рошни. В воздухе было тепло и влажно, грело солнце и растопило снег, к сапогам прилипала грязь, кое-где образовались лужи.
Лев Николаевич с нетерпением ждал встречи с братом. Потрескивали сучья под копытами лошадей, под ногами пехотинцев. И больше никаких звуков. Все затаилось. Спускались сумерки. В воздухе похолодало. И наконец, возле укрепления Урус-Мартанское («мартан», «мартдон» на аланском означает то же, что «валерик» на чеченском — река смерти), впереди послышались шум, перекличка — отряды Вревского и Барятинского встретились. В полутьме, спотыкаясь о сучья, боясь попасть под лошадь, Лев побежал искать брата. Он нашел его, голодного, продрогшего, недалеко от батареи. Братья бросились в объятия друг друга. Взаимные расспросы их были отрывистые, быстрые, отдых отряду был дан короткий.
Подскакал посыльный, о чем-то поговорил с командиром батареи, и тот, позвав к себе Льва Николаевича, просекой провел его к небольшой полянке, на которой можно было разглядеть орудие и кучку солдат, один из которых вслед затем вывел из кустов двух лошадей.
— С этим орудием и с командой отправляйтесь немедля в Герзель-аул, там сдадите орудие и можете вернуться в Старогладковскую, — сказал командир батареи.
Итак, надежда побыть с братом рухнула. Лев Николаевич отбыл, не дожидаясь, пока выступит отряд. Лошади, ударяя копытами по затверделой земле, по тонкой корочке льда, стянувшего лужи, потащили орудие. Герзель-аул находился между укреплениями Хасав-Юрт и Куринское. Команда благополучно достигла Герзель-аула. Ничего замечательного в этом урочище не было, и Лев Николаевич, отдохнув денек, поспешил в Старогладковскую. Он с нетерпением ждал возможности вновь повидать Соломониду и сесть за роман.
Вот уже более недели он писал, ежедневно охотился, слушал рассказы казаков, смеялся их шуткам. Записывал их песни. Сведения с места боев были неважные: много потерь, подчас бессмысленных. Особенно в Малой Чечне.
Студеным днем, возвращаясь с охоты, Лев Николаевич застал во дворе Садо и Балту, маркитанта. Они сидели на завалинке, и Балта пел песню на чеченском языке. Садо кинулся Льву навстречу. Лев по-русски обнял его, твердя:
— Спасибо, спасибо за вексель, Садо.
