Он встал бледный, с чугунной головой. Кое-как с Ванюшей позавтракали, и Ванюша побежал на почту. Лев Николаевич с безразличием смотрел в окно. Бегали куры. Победно кукарекал петух. Сладко потягивалась большая лохматая собака. Простейшее, буколическое существование. Быть может, смысл именно в нем? Все несчастье — от разума, от суетности желаний. В небе плыли легкие облачка. На этот раз он не любовался ими, наблюдал мрачно, с безнадежностью. Вся жизнь — суета. Соседка, навещавшая его в последнее время, остановилась возле окна. Он толкнул створку, пахнуло свежестью утра. И во всем облике соседки, Шурочки, в румяном лице, белой шее — девичья свежесть.
— Скучаете? — сказала она. — Все дурное минуется. Право… — И улыбнулась, повернув голову, чуть изогнувшись, смеясь глазами.
Брякнула дверь — неповоротливый Ванюша с конвертом в руке. Соседка легкой походкой пошла прочь. Лев Николаевич вскрыл конверт. Вытащил письмо и с удивлением — разорванную бумагу: это был его вексель Кноррингу. Руки его задрожали. Он стал читать письмо брата. Николенька писал, что этот разорванный вексель принес Садо. Он отыграл его у Кнорринга. В последние дни Садо играл с удивительным успехом, и это при своем незнании счета и записей! Итак, Левочка свободен от своего долга. Садо ликует, вне себя, счастлив, что отыграл вексель, и много раз спрашивал, будет ли он, Лев, обрадован. «Я его очень за это полюбил. Этот человек действительно к тебе привязан», — писал Николенька.
— Вот так-то, Ванюша, Иван Васильевич! — закричал Лев Николаевич, смеясь. — Та-ак, друг Суворов, генералиссимус! Тот был Александр, а ты зовешься Иван, да это несущественно. Мы победили, и враг бежит… Свободны от долга! Есть бог на небесах!.. Только не убивай меня, Ванюша, произношением французских слов!
Да, планета повернулась на оси ровно на сто восемьдесят градусов. Ночь сменилась ясным розовым утром. Он тут же сел за стол и, отчитавшись перед тетенькой Ергольской в событиях, попросил, если не очень дорого, купить в Туле и переслать ему для подарка кунаку шестиствольный пистолет и коробочку с музыкой. Он был доволен. На радостях готов обнять целый свет. А верного Садо — в первую очередь. Кунак есть кунак. Да, друзья мои, кунак — это кунак!
Давно он не испытывал такого подъема духа. Он не отходил от стола. Заново написал о юродивом. Получилась отдельная глава: «Гриша». Она нравилась ему. Была еще одна глава — очерк, написанный ранее: об охоте. Он поправил, переписал свой очерк и так и назвал: «Охота». А в голове вновь роились картины, приезд Сонечки Колошиной, музыка и яркий свет, волнение, бал, милое улыбающееся личико, праздничность во всем… Но с этой переделкой романа была пропасть работы.
Утомленно положил руки и голову на стол и замечтался. Он мечтал о том, как будет жить с тетенькой Татьяной Александровной в Ясной. Он женат, жена у него милая, добрая, непременно добрая и любящая, и у них дети. Дети играют на лужайке, среди больших деревьев, доносится их гомон. Откуда-то слышится голос: «Запрягай!» И степенно выходит из-за угла дома кучер.
Он читает тетеньке романы, и они подолгу разговаривают. Она ласкова с его женой и детьми. Дела идут хорошо, все здоровы. Наезжает милая сестра Шушка, и тоже с детьми, и ожили аллеи, и дом полон веселыми звенящими голосами. Шум, игры… Вновь расцвела Ясная. Все счастливы. И особенно тетенька. С ними живет и Николенька. Он старый холостяк, уже полысевший, по-прежнему умный, добрый и благородный; фантазия его столь же неистощима, как в былые годы, и он рассказывает своим племянникам, как рассказывал братьям, удивительные сказки, и те слушают затаив дыхание.
Лев Николаевич заново переживал жизнь прежнего своего дома, только теперь он был уже не ребенком, а отцом. Он упивался повторением жизни, шествием ее как бы по второму кругу. В этом рисовавшемся ему бытии было нечто идиллическое, нечто от вечного круговорота, но это была жизнь, какой она и должна быть: здоровая, радостная и деятельная.
Лишь мысль о Сереже и Мите омрачала его. Она разрушила его мечтания. И он вновь сел писать Сереже, ибо и тут был упрям. Он поздравлял Сережу с прошедшими и будущими праздниками, но надеялся вскоре поздравить с главным праздником — женитьбой. Например, на Канивальской.
Льву Николаевичу помнилось, что у генерал-майора Канивальского, у которого бывал Сережа, три дочери. И все не замужем. И все три — прелесть. Положим, черты каждой в отдельности он забыл. Они и рисовались ему как некий обобщенный образ. Кажется, Сереже более других нравилась младшая. Но это все равно, решил он. Сережа сам рассудит. Лишь бы он порвал с цыганкой Машей и женился на девушке своего круга.
В письме он нарисовал ту же картину семейной жизни, какая только что мечталась ему. У Сережи жена, дети… Словом, он наталкивал Сережу на мысль…
