Дурда, поглядев искоса, возможно стараясь выяснить суждения Толстого на этот счет, заговорил о чеченце Боте Шамурзаеве. Переводчик при Барятинском Бота был пригрет и щедро одаряем князем. Боте, видно, на роду было написано бегать от русских к Шамилю, а от Шамиля к русским, воспитавшим его с детства. Еще вчера он был главным наибом Большой Чечни у Шамиля, а теперь, вновь перебежав в русский лагерь, произведен в поручики и поставлен качкалыковским наибом. Бота показал подчиненным Барятинского такие скрытые и удобные дороги на Большую Чечню, каких другие чеченцы не знали или не хотели показывать. Зато и вознагражден!
— Я хорошо знаю, что Бота не такой храбрец, за какого он выдает себя, — сказал Толстой. — Если человек струсил от гранаты, которая ему не угрожала за дальностью расстояния, то какой же это храбрец? А то, что он вновь переметнулся…
— Хаджи-Мурат не воспитывался у русских, он происходит от аварских ханов и был грозой для казаков. Но и он вот уже второй раз перешел на сторону русских, — ответил Дурда.
И ты, Дурда, хвастал, что некогда бил казаков, подумал Лев Николаевич. И о Хаджи-Мурате ты вспомнил, чтобы выгородить и Боту, и себя. История того, как Хаджи-Мурат в первый раз перешел к русским, была известна Льву Николаевичу…
— Не берусь судить о прошлом, но я не оправдываю теперешний поступок Хаджи-Мурата, — нетерпеливо сказал Толстой.
— А что ему делать, если он поссорился с Шамилем? — столь же нетерпеливо ответил Дурда. — Шамиль — большой политик и администратор, у него иск-лю-чи-тельное влияние и крупные силы под руками. Но он и большой деспот. Жестокий, коварный человек. Честолюбец. Он сеет смуту и там, где ее могло не быть, где русские и горцы живут в мире. Разве это приносит пользу чеченцам, или кумыкам, или другим народам? Так поступал и мулла Кази Мохамед из селения Гимры, которого потом стали называть просто Кази-муллой, так поступал и Гамзат-бек. А кто придумал, чтобы все мусульмане объявили газават, священную войну против неверных? Шейх Мансур. Это было лет шестьдесят или семьдесят назад. Но этот человек, который называл себя турецким шейхом Мансуром, на самом деле был итальянец.
Толстой кивнул. Он слышал об этом. Настоящее имя шейха Мансура («шейх» означало — собеседник бога) было Джованни Боэти. Это был беглый доминиканский монах. Боэти действовал против России. С него и начался мюридизм. Так по крайней мере уверяли и Дурда, и некоторые другие. По словам Дурды, Кази-мулла, а за ним Гамзат-бек и Шамиль продолжали то, что начато было другими. Кази-мулла объявил себя имамом, главой мюридизма. Он в своих целях воспользовался учением тарикат.
— В своих целях? Говорят, тарикат — религиозное учение? — сказал Толстой.
— О тарикате, пути ислама, у нас написал на арабском языке шейх Джемалэддин Казикумухский, — несколько уклончиво ответил Дурда. — Джемалэддин был сеидом, а «сеид» означает — потомок Магомета. Джемалэддина приезжали слушать и Кази-мулла, и Шамиль. Шамиль впоследствии женился на дочери Джемалэддина Загидат и выдал двух своих дочерей за сыновей Джемалэддина.
— Но ведь тарикат, говорят, не преследует политических целей? — повторил Толстой, испытующе посмотрев на Дурду.
— Тарикат говорит о том, что мусульмане во всем должны быть воздержаны и подражать в своей жизни пророку Магомету, — согласился Дурда. Как видно, ему хотелось, чтобы у Толстого не было сомнений относительно его взгляда на Кази-муллу или Шамиля. — А Кази-мулла и его мюриды, — продолжал он, — уже в двадцать четвертом году снова стали призывать к газавату и при этом ссылались на тарикат. Они говорили: неверные хотят обратить мечети в христианские церкви. Но это была неправда. Когда Кази-мулла, став имамом, начал призывать к газавату, Джемалэддин написал ему письмо. Джемалэддин был против газавата, против возмущения дагестанского населения и войны с русскими. Но Кази-мулла и не подумал послушаться его. Большая ошибка русского царя, что он тогда отозвал с Кавказа генерала Ермолова. Ермолова боялись и уважали. И он знал Кавказ, знал Дагестан.
— Не будем обсуждать действия царя, — прервал Лев Николаевич. — Кази-мулла воспользовался персидской и турецкой войнами.
— Кази-мулла и Гамзат-бек были фанатиками! — подхватил Дурда, стремясь укрепить в собеседнике представление о твердости его, Дурды, взгляда на всех трех имамов. — Они и в местном населении умели разжечь религиозный фанатизм. Но они еще хотели быть владыками гор. Первое возмущение они подняли в Джаро-Белоканской области. А там пошло и дальше. У Кази-муллы было зеленое знамя. Под это знамя он в тридцать первом году собрал пятнадцать тысяч дагестанцев и обложил Дербент. Восемь дней держал крепость в осаде. В это же время он устроил укрепления на урочище Чумкескент и в лесу и старался поднять население всей Шамхальской плоскости. Русские послали сюда войска. Чумкескент был взят штурмом 42-м егерским полком, но тут погиб очень храбрый командир полковник Миклашевский, «кара-пулковник» — что значит «черный полковник»: Миклашевский был смуглый лицом, а волосы черные.
