Они оделись впопыхах и выбежали на улицу. Неслась толпа — черно-серая лавина. Мимо неслись лица, лица с огромными, радостно-буйными глазами.
Солдаты в шинелях, студенческие курточки, мастеровые, какие-то невиданные прежде люди, ютящиеся на окраине, — эта река разом поднялась со всех улиц, из всех домов, подвалов, казарм и с лозунгами, криками текла мимо. Мальчишки спрыгнули с крыльца, и река подхватила их.
— Царь отрекся.
— Самодержавие пало.
— Товарищи, свобода!
— Ура!
Кто-то рядом заплакал, кто-то засмеялся. Протяжными взмывающими голосами пела «Марсельезу» долгожданная народная воля. Пела перед раскрытыми ставнями особняков, перед витринами магазинов и красочно блиставшими вывесками. Город менялся на глазах. Даже раненые, опираясь на палки и костыли, вышли из госпиталей, делились табачком и обнимались.
Площадь была запружена народом. Где-то далеко был стол, и на нем уже возвышался оратор.
Алешке с Вовкой ничего не видать — по малости роста.
— Полезли на фонарь! — скомандовал Санька.
Оратор — маленький, беловолосый, без шапки, словно нарисованный на фоне плотно-синего дня — взмахнул рукой и крикнул:
— По-здра-вляю народное собрание с завоеванной свободой!
Над толпой взлетели шапки. А стоявший рядом с фонарным столбом пожилой солдат сказал, обратясь к соседу, тоже в шинели: «Что, раз так дело повернулось, то уже на фронт, товарищ, не пойдем?» — «Войне каюк!» — убежденно, с достоинством ответил сосед.
— Самодержавие свергнуто, свобода завоевана, — продолжал оратор. — Но ее еще надо защитить. Есть лишь один путь — путь единения всего народа…
— Санька, ура! — завопил Вовка старшему брату.
А там, над толпой уже стоял другой оратор.
— Смотри-ка, — крикнул Алексей, — ведь это наш батя! Батя!
В толпе зашевелились, зашикали:
— Тише, вы там! Населись, как воробьи!
Батя, распахнув шинель, словно вознесся, словно остановил половодье, что шумело под его ногами.
— Товарищи! Братья!
Ах, как хорошо это у него получилось: «Братья!», «Братья!..». Все люди — братья! Вот как они, Гуляевы! Нет, лучше конечно! Они дерутся. Старший бьет младшего. «Революция победила…», «Бра-атья! Ура-а!..», «…народную власть», «Годы страданий…». Ну что за человек — наш батя! Да он ли это? Не он, ей-богу… «…рабочих, солдат, крестьян».
— Ну и батя! — сказал Алексей и с гордостью посмотрел на окружающих.
Но в этот момент в стороне раздались гневные крики, многие бросились туда, завертелись, как в водовороте, и над толпой пронзительно: «Шпи-и-к… Бей его, бей его!» Шпика сбили с ног, и он страшно закричал. Все стихли, отрезвев, и Вовка увидел сверху, как его батя растолкал ряды, приказывая:
— Товарищи, спокойно, арестуйте его и уведите в управу. Там разберемся.
Река неслась играючи, половодье было расцвечено флагами, мелодией «Варшавянки», выпеваемой молодыми и страстными женскими голосами, вчерашние мечтания выстроились на знаменах золотом букв. Ораторы сменяли друг друга на трибунах. В морозном предвесеннем воздухе, напоенном свободой, невероятной, как внезапное цветение маков, перекрывая все иные, трепетала одна нота: конец войне! По улице бродили до поздней зари толпы. На стенах еще догорали плакаты: «Николай отрекся в пользу Михаила, Михаил отрекся в пользу народа».
— А что, — говорили в кучке собравшихся солдат, — ведь и в Писании было сказано про возмущение народов.
— Будя тебе! — ответил другой солдат. — Кабы не затеяли войну… Распутин был чумазая рожа, а и тот говорил: ни к чему стране война! Гиблое дело — эта война, она нужна только генералам: сидя на теплых местечках, детей наплодили, и надо их вытаскивать; ну, и деньги и чины нужны! А уж вору война лучше ярмарки: грабь сколь хочешь! Им она нужна, говорит, а для папы, — они промеж себя царя с царицей называли папой и мамой, — папе, говорит, война погибель! Дождется, говорит, дождется папа красных флажков! От японской войны папа, говорит, чирьями отделался, а тут головы не снесет!
— Ты на Распутина не оглядывайся, — сказал третий солдат, свертывая громадную самокрутку. — Хорошая была царская собака, костогрыз! С придворными курвами и с самой царицей спал.
— А тебе жалко?
— Всей Расее позор!
— Позор — полбеды. А вот от Кшышынской, царской канарейки, был государству разор! Говаривали: имеет вкус к царскому телу. Сперва с самим папой, а потом с великим князем Сергеем Михайловичем любовь крутила. Она с этим князем полмиллиона хапнула! А с каких сумм? Этого на театре не вытанцуешь! Князек артиллерией ведал, да на фронте снарядов нет, от германских пуль солдат гнилой картошкой отбивайся, а у балеринки тем часом под Ярославом имение выросло да жемчуга на шее, а им цена двести пятьдесят тысяч рублев!
— А тебе откуда известно? Ты не из царской ли псарни?
— В дворцовой охране был, наслушался. Да царская монополька сгубила. Напился, наболтал чего-то и марш-марш под немецкую шрапнель. Дорожка укатанная!
Подошел солдат-киргиз:
— Нас офицер ругала: «Карсак — черт, скула!» Теперь вся равна: русская, калмык, киргиз, чуваш…
— Яман офицер, — сказал кто-то.
— «Ваше бла-а-родие!», «Шапки долой!». На-кось, выкуси!
