— Ой, братцы, до бабы соскучал, спину ломит!
— А все равно воевать велят. Наш поручик Христом-богом молит: «Ребята, царя спихнули, это счастье… А родину — неужто теперь немцам отдадим!»
— Долдонит!
— Не бреши. Большая выходит загвоздка!
— Солдатские комитеты решат. Загорелся костер, ой жарко ему гореть!
— Помещики широким задом на земле сидели. Попущают им красного петуха!
— Землю возьмем.
— Пахать разучились.
— А этот где — из дворцовой команды? Небось при дворце ряшку наел?
— Оставь его. Он по бабе скучает.
— Все скучают.
— Распутина вспомнил! Святого старца!
— А Сухомлинов, продажная шкура, лучше был?
— Всех на одном дереве… Никому теперь с народом не справиться, никакой Родзянке!..
— Или ты Родзянку в бабы произвел?
— Баба и есть. Из буржуазов он. Нет, теперь им с нами не совладать. Говорю тебе: зачалась буря-пожар, большое полымя!..
…Для братьев Гуляевых тоже настала свобода: школа заброшена, городовых бояться не надо. Батя выбран в Совет и в какой-то комиссариат, заправляющий целым районом. Комиссариат заседал сутки напролет в доме, где помещались прежде артисты разъездного цирка.
Алешкин идол войны, слепленный в теневой стороне двора, расползся от весеннего тепла, оплыл; однако глазищи были точно живые, смотрели злобно, и весь он стал страшнее прежнего. И было дивно, что дворовые мальчишки его до сей поры не разрушили.
Весна — время переменчивое: ветры, почерневший снег… На Волге, над толщенным льдом — студеная вода. По городу люди двигаются чуть разомлев, и кто кутается еще по-зимнему, а у кого пальто легкое и нараспашку.
Три брата шли по улице. На углу — пролетка, кучер в тулупе, широкий в заду и восседает на козлах, как царь. Вовка не удержался:
— Извозчик, свободен?
— Свободен, — отозвался тулуп, не поворачивая головы, и чуть тронул вожжи.
— Да здравствует свобода! — звонко крикнул Вовка и проворно отбежал в сторону. Тулуп пригрозил кнутовищем и густо вслед:
— Безотцовщина! Пораспущались, босяки!
Санька с Алешей были уже далеко, и Володя не стал их догонять. Он загляделся на одинокую лошаденку, которая, без узды, чуть пошатываясь и вроде пританцовывая, пересекала улицу. Не из цирка ли сбежала? Володя подошел, и она посмотрела на него смеющимися глазами. Он погладил ее по гриве и, эко чудо, лошадь — пьяная! Вовка догадался, что где-то разгромили винный склад.
Он свернул за угол и увидел подводы, на которых стояли ящики.
— Это что, дяденька? — спросил он у солдата.
— Вот реквизировали склад у спекулянта. Везем в комиссариат.
— Склад-то далеко?
— Да вон за углом.
Из склада вытекал темно-красный ручей. Какой-то старик, присев на корточки, пил из него пригоршнями. Из подвала выбежал парень, недурно одетый, с большим красным чемоданом в руке, и, кренясь под тяжестью, но ускоряя шаги, юркнул в подворотню.
Чемодан мелькнул перед Вовой и пропал во дворе. Вовка остановился посреди двора, озираясь. По лестнице спускался тот же франтоватый человек, но уже без чемодана. Это был Горка.
— Ты чего, шкет, потерял здесь?
— Ничего.
— По улицам собак гоняете, комиссаровы щенки?
— Темный элемент! — огрызнулся Вовка.
— Ах ты… — Он сделал Вовке легкую смазь и пошел со двора. И сразу исчез, точно сквозь землю провалился.
А потом Вова слонялся по улицам… Навстречу отец и дурачок Афоня с красной повязкой на рукаве.
— Здравствуй, Вова, — сказал отец.
— Ты пожарник? Или казак с плетью? — сказал Афоня.
— А что у тебя за красная повязка?
— Король нищих! Кара-барасом, пойдем за квасом. Огонь! — закричал Афоня и лег, пряча голову за водосточную трубу, протянув руки, будто целясь из винтовки.
— Ну, полно, — сказал отец и поднял Афоню. — Никто не стреляет.
— А меня дразнить не будут? — сказал Афоня, поправляя шапку, налезшую на лоб.
— Не будут, Афоня.
— «Сиять огнем сво-их лу-чей!» — запел Афоня и побежал вприпрыжку.
Саня с Алешкой не успели свернуть на Артиллерийскую, как уловили гул толпы. Это была слитная толпа, дышавшая одной общей глоткой, и лицо у нее было общее, как застывшая маска, бесчувственное, жестокое, без всякого выражения лицо. Братья бросились вперед, старший, опережая среднего, в неистовом рвении, распиравшем грудь.
Наконец Санька увидел несчастную цель толпы, жертву: спотыкающегося на булыжной мостовой, выдохшегося Машеньку — и кинулся бегущим наперерез. Сторукая толпа смахнула его, отбросила на тротуар. А Мордухай упал на мостовую, и его не видно было между топочущими ногами. Санька, ошалелый, с разбитыми скулами, рванулся вновь, и чудище с застывшей маской вместо лица вновь отбросило его.
Алексей — раздутые ноздри, тяжелое дыхание — стоял неподвижно, вцепившись в деревянный столбик, отделявший тротуар от мостовой, но только стоял и смотрел. Быть может, он знал и понимал детским умом больше, чем его старший брат.
Толпа, сделав свое дело, схлынула, разлетелась, точно ее и не было, охваченная уже иным чувством — страхом возмездия, и мостовая внезапно очистилась, опустела. Только истерзанное тело воришки, куча лохмотьев… Санька, отирая кровь со щеки, подошел, склонился. Взял Мордухаеву руку и опустил. Приподнял его голову.
— Они убили его, — сказал Саня.
