Сколько ни было в Пистолькорсе тщеславия, рисовки, сколь ни были бессмысленны и жестоки некоторые его поступки, как например «хождение на дорогу», в сущности это был неплохой и по-настоящему храбрый человек, что Толстой и дал понять в своем рассказе. Услышав выстрел часового, Пистолькорс, мгновенно скликав мирных друзей-чеченцев и нескольких казаков, помчался из крепости, готовый вступить в бой и оказать помощь своим. Он издали узнал Толстого и Садо и, поняв, что те уже вне опасности, промчался с товарищами дальше, к колонне.
В крепости, потные, возбужденные, Толстой с Садо спешились, и даже видавшие виды казаки, глядя на них, покачивали головой.
— Думаешь, пожалели? — говорили они, имея в виду преследователей Толстого с его кунаком. — Нет, они вас обоих хотели в плен взять. Ему б месть уготовили, — кивок в сторону Садо, — а за вас выкуп взяли. А убедились — в плен не взять, могли пристрелить. Да вот ведь не пристрелили. Значит, не очень злобные, бывают злобней.
В крепость вступала колонна. Толстой кинулся разыскивать недавних спутников. Розен чуть не повис у него на шее. Этот отделался от противника всех легче — умчался. А Павлу Полторацкому и Щербачеву не удалось… Павла нашли в нескольких стах шагах от передовой цепочки. Он лежал под своим конем, уже бездыханным, и громко стонал. Когда оттащили труп лошади, то увидели, что Павел плох. Правое плечо его было разворочено шашкой. Несколько ударов шашками пришлось по голове. Из ран струилась кровь. Случилось это так: Павел при виде надвигающейся опасности сперва было поскакал к крепости, но, решив, что не успеть, поворотил коня, с шашкой наголо пытался прорваться сквозь неприятельскую группу к колонне. Тут и всадили пулю в лоб его коню… Ему бы и вовсе не остаться в живых, если бы на выручку не выскочила передовая застава колонны и не вынудила напавших заторопиться, уйти в сторону, в лес.
С Щербачевым было не лучше. Его увидели издали. Он медленно, странно, не сгибая колен, точно заведенный автомат, шел к колонне. А приблизился — все отшатнулись: этот обливался кровью. Он ранен был пулями в грудь, в живот, в ноги. И на шее была косая дуга крови — рана от шашечного удара. Капли крови зловеще светились на солнце.
Щербачев, в отличие от Павла Полторацкого, сообразил сразу заворотить лошадь — вслед за Розеном. Однако казенная лошадка его скакала слабо. Немирные всадники, обогнав его, стреляли по нему, а затем, приблизясь, выбили из седла. И все же он нашел в себе силы уйти в кусты. Его гнедая лошадь побежала к колонне.
В колонне не было доктора. Не было даже и фельдшера. Все же при помощи ротных цирюльников Полторацкому и Щербачеву промыли и перевязали раны. В Грозной их тотчас поместили в госпиталь.
Лев Николаевич, вслед за Розеном, пошел навестить раненых. Вид у обоих был ужасен. Их трудно было узнать. Повязки, повязки, бинты… Сплошь белое. И бледные, осунувшиеся лица. Как слаб, как беззащитен человек, подумалось Толстому. И как бессмысленна война. Еще несколько часов назад Щербачев был так мальчишески юн, розов, резв в нерастраченной силе своих девятнадцати лет… И враз пожухло и стало скорбным мальчишеское лицо. Где же та беззаботная улыбка, та играющая в каждой жилочке жизнь?
— Плохи наши казенные лошади, — негромко и угрюмо сказал Щербачев. — Чего только не подсунут кавказскому офицеру, черт бы их побрал! — «Черт побрал», конечно, относилось не к лошадям, а к интендантскому ведомству. И на большее, чем эти несколько слов, у Щербачева не хватило дыхания.
Розен, который вышел из госпиталя вслед за Толстым, сказал:
— Кабы не ваше предупреждение, плохо бы нам всем пришлось. Но дело скверное. Неизвестно, как отнесется ко всему барон Врангель. Он здесь новый человек. Есть строгий приказ по всему Кавказскому корпусу: по отъезжающим самовольно из оказии открывать огонь и затем предавать военному суду. За все отвечает начальник колонны. Владимир Алексеич Полторацкий в большом затруднении. Нам с вами надо быть ко всему готовыми.
— Младшему Полторацкому и Щербачеву, возможно, не придется отвечать.
— О них и говорить не приходится… Устный выговор за нарушение дисциплины я уже получил. Но это только начало.
Вторая половина дня и ночь прошли в ожидании. На следующее утро Розен, темный лицом, вновь подошел к Толстому.
— Щербачев на рассвете… скончался от ран. Ничего нельзя было сделать… — сказал он. Губы его дрожали.
Толстой отступил невольно. Побледнев, сказал:
— Он поплатился за нас всех.
