— Еще неизвестно. Владимир Алексеич подал донесение о том, что три десятка немирных напали на мирных чеченцев и Павел Полторацкий вместе с Щербачевым и казаками бросились их выручать. Владимир Алексеич не столько за себя опасался… он хотел нас выручить. Но есть такой майор Белик, пристав грозненских аулов. Он доложил Врангелю, что начальник колонны его обманул. Врангель, ни слова не говоря, пошел в госпиталь. Щербачев уже ничего не мог ответить. А Павел — его не успели предупредить, и он признался, как было дело. Тут барон схитрил и сказал солдатам, что офицеры во всем признались. И солдаты подтвердили, что мы уехали вперед. Говорят, барон в ярости. Он кричал: «Двойное преступление! Не выполнен приказ, не стреляли по отъехавшим да еще — ложный рапорт!» Говорят, несколько офицеров, и в их числе граф Ржевуский, пошли просить за Владимира Алексеича. Но вряд ли можно ждать хорошего.
— Я слышал, Полторацкий как командир на хорошем счету.
— Да. Меня тоже Александр Евстафьевич знает. Мы земляки.
— Какой Александр Евстафьевич?
— Барон Врангель.
Прошло несколько часов. Туча рассеялась. Врангель предложил Полторацкому изложить письменно все, как было. И тот исполнил. Но он сослался на то, что и в других колоннах офицеры не раз уезжали вперед. И что он не мог удержать своих подчиненных, поскольку офицерам разрешается ездить верхом. Так или иначе, Врангель подобрел. Он, судя по всему, решил не давать ход делу. Возможно, тут сыграло роль и заступничество Ржевуского и других, и то, что Полторацкий пользовался расположением самого наместника, и что новый начальник левого фланга принимал участие в судьбе барона Розена, земляка.
— Щербачев стоит у меня перед глазами, — сказал Толстой при новой встрече с Розеном.
— Это могло случиться с каждым из нас.
— Я более всего рад, что не попал в плен.
— Да. Иногда они требуют большой выкуп. Для вас есть случай написать рассказ…
Толстой сделал жест нетерпения, и Розен осекся. Более ни с кем не простясь, с озлоблением торопя коня, Толстой помчался на своем иноходце в Старогладковскую.
Впоследствии Лев Николаевич сочинил рассказ «Кавказский пленник», но почти не воспользовался эпизодом погони. Он воображал плен, о котором тогда же прочитал подробную заметку в газете «Кавказ», и воображаемое или испытанное другими на этот раз взяло в его сознании верх над пережитым им самим. Таково своеволие фантазии, составляющее одну из тайн творчества.
Вспоминая отряд, Толстой не в первый раз думал о том, что участие в походе выбило его из колеи добра. И взялся сразу за три вещи: «Отрочество» — продолжение, «Беглец» и «Записки кавказского офицера».
Как бы мимоходом зашел Лука (Толстой жил уже не у Епишки, а у его брата Алексея), сообщил, что казак, с которым у Соломониды то ли было что, то ли нет, уехал из своей станицы прочь, к родственникам. Далеко. В Ростов-город. Да, вот так новость! Он тотчас отправился к Соломониде. Она, в длинной рубахе, накинув на плечи платок, стала на пороге, резко отчеканила:
— Пошутили, и довольно. Я замуж выхожу.
— За кого? — спросил он упавшим голосом.
— За Федора!
Федор — это и был тот уехавший казак.
— За Федора, — повторил он машинально.
В «Казаках» он описал казачку Марьяну и казака Лукашку. Никто не мог указать их прототипов. И в той, и в другом были собраны особенности разных казачек и казаков. Может быть, в Марьяне были черты той, которой сам он был увлечен, а может, ничего общего не осталось…
Придя домой, Лев Николаевич старался себя успокоить мыслью о том, что Соломонида могла сказать о своем замужестве лишь с целью подразнить его или для самоутешения. И хотя мысль о Соломониде упорно не выходила из головы, он, помешкав, повздыхав, взялся перебирать листы своих рукописей.
Он не забыл своего старого правила: писать всегда, как бы ни получалось, хорошо или плохо. Хотя бы для денег или для слога. Но не мог писать, когда не было мыслей! Его способность наглядного изображения была огромна, он чувствовал ее в себе, она жила в нем как бы помимо него и помыкала им. Поток сознания возникал внезапно, впечатления неслись весенними ручьями, где-то внутри бушевало интуитивное, подсознательное и тоже требовало выхода. Чувство, подымавшееся в груди, вбирало целый мир. Но все это нуждалось в прочных вожжах, все надо было направить, подчинить общей картине, целостному замыслу, заставить реки и ручьи слиться в единую полноводную реку.
